А между тем шли страшные годы. 1937, 1938, 1939. Страна молча и тихо содрогалась в глубине своих жилищ от постоянно возможных арестов. И не укрыться, не понять, какое может быть лично к тебе предъявлено обвинение. Чуть не каждый третий был доносчиком. Их презрительно называли "стукачами", но от презрения ничего не менялось. "Стукачи" продолжали "стучать", и отыгрывались на презиравших их с лихвой, поскольку между презрением и ГУЛАГом – явная разница. Да и без "стукачей" в очередь на арест были поставлены многие руководящие и партийные работники. По каким критериям определялась их опасность для существующей власти – далеко не всегда было понятно. Но ещё более непонятно и страшно, когда следом за ''виноватым'', репрессия накрывала его семью. Женщин отрывали от детей и также объявляли "врагами", а детей, отправив в детдом, воспитывали в ненависти к бросившим их родителям. Братья, сёстры, родители часто должны были испить ту же чашу. Иногда это были непонятно как выбранные отдельные члены семьи, иногда полностью все, иногда – никто. А те, у которых карающий каток проехал мимо? Кто сумел осмыслить происходящее и выстоять, не поддаться пропаганде и клевете на самых близких, а уж тем более, далёких – честь им и хвала. Но так много людей было одурачено! Они достойны сурового осуждения, но можно ли их осуждать! "Промывка мозгов" строилась со знанием этого чёрного дела.
Вскоре и для Семёна Осипова началась эпопея восхождения на Голгофу.
Завод "Кардолента" не остался в стороне от общего дела. А дело было явно подстроено. Пришёл приказ создать за городом детский комплекс для летнего отдыха: пионер-лагерь, детский сад, ясли, дом отдыха. Средства должны изыскать сами. Изыскивать стали обменом излишков своей продукции на всевозможные строительные затраты. Излишки образовывались сверхурочными работами сотрудников, которые хотели обеспечить своим детям летний отдых. По завершении строительства руководству завода была объявлена благодарность, вручены ценные подарки.
Семён получил чудесный чайный сервиз, изготовленный на одном из лучших фарфоровых заводов, в Вербилках. Тончайший фарфор, элегантный рисунок: на широкой полосе тёмной зелени по два овала с нежным цветочным букетом и изысканный лёгкий узор тускло поблескивающего золота. Этот сервиз переживёт войну и все невзгоды, и, даже, своего хозяина, по крайней мере, на 40 лет.
Сотрудникам завода были выплачены премии. Детей торжественно отправили отдыхать. А потом на завод пришла комиссия партконтроля. В результате, было арестовано всё руководство завода. Первым арестовали в 1937 году директора Фридмана Д.С.. Ему удалось переправить ''на волю'' записку, нацарапанную на папиросной бумаге, для Семёна. Он предупреждал, что от него требовали подписать обвинение Осипову С.Г., что он шпион английской и японской разведок. (Это мой папа, который, хотя и имел каллиграфический почерк, с русской грамотой был сильно не в ладах. А уж английский! И тем более, японский.) Фридман не подписал.
За Семёном приехали, как и положено, в 3 часа утра, устроили дома обыск и увели. Как ни странно, дочка молчала, не плакала, хотя обычно от испуга не только плакала, но орала во всю мощь своих лёгких. Наверное, это был не испуг, а ужас, тихий ужас.
Семёна отправили в Лефортово. Допрашивали, с пристрастием, устраивали очную ставку с Давидом, но ничего не добились. Доказанность не была определяющей в судьбе арестованных в те годы, но то ли следователь оказался законником, то ли были ещё какие причины, неизвестно, но, продержав несколько недель, Семёна выпустили, а Фридмана отправили в лагеря. Он вернулся через 2 года. Все связи с друзьями и знакомыми, кроме Осипова, прекратил. Потом началась война, он добровольцем ушёл на фронт, предпочтя фронт новому витку ГУЛАГа. После войны Семён и Давид иногда встречались, иногда разговаривали по телефону, во всяком случае, в телефонной книжечке моего отца телефон Фридмана был. Это говорит о многом. Телефоны папа все помнил, записывать их стал уже ближе к старости. В книжечке совсем немного записей, только тех, кого ни за что не хотел потерять.
Дамоклов меч ареста повис над головой Семёна. Он понимал, что, однажды попав на крючок, маловероятно, что с него отпустят. Вопрос был во времени. Я не уверена, что даже жене Семён доверял свои тайные знания. Он очень любил её и оберегал её покой и счастье.
Летом 1940-го года арестовали Павла Иноземцева, директора фабрики "Кардолента" в Ногинске. Через два дня арестовали его жену Полину. В пустой комнате коммунальной квартиры остался маленький сын, Сашка. Соседи несколько дней боялись зайти, ребёнок сидел там один, плакал, голодный и испуганный. Каким-то образом нашли телефон Семёна. Он помчался туда, забрал ребёнка. Однако через несколько дней Павел с неведомо какой оказией прислал записку: ''Немедленно уезжай, требуют подписать, что ты японский шпион, пока не подписал''. Что крылось за этим ''пока''! Мальчика пришлось отдать в детский дом.
