-- Свекор мой контрабандой занимался -- соль продавал. Король велел его повесить.
-- А твой муж чем занимался?
-- Воевал.
-- За кого?
-- За короля.
-- А еще за кого?
-- Конечно, за своего сеньора.
-- А еще за кого?
-- Конечно, за господина кюре.
-- Чтобы вас всех громом порасшибало! -- вдруг заорал один из гренадеров.
Женщина подскочила от страха.
-- Видите ли, сударыня, мы парижане, -- любезно пояснила маркитантка.
Женщина в испуге сложила руки и воскликнула:
-- О господи Иисусе!
-- Ну-ну, без суеверий! -- прикрикнул сержант.
Маркитантка опустилась рядом с женщиной на траву и усадила к себе на колени старших детей, которые охотно к ней пошли. У ребенка переход от страха к полному доверию совершается в мгновение ока и без всяких видимых причин. Тут действует какое-то непогрешимое чутье.
-- Бедняжка вы моя, бретоночка, детки у вас такие милые, просто прелесть. Сейчас скажу, сколько им лет. Вот тому, что побольше, -- четыре годочка, а младшему -- три. А девица эта, смотри, как сосет, сразу видать -знатная обжора. Ах ты, чудовище этакое! Ты так свою мамашу совсем скушаешь. Вот что, сударыня, вы ничего не бойтесь. Вступайте в наш батальон. Будете вроде меня. Зовут меня Гусарша. Это мое прозвище. Но по мне уж лучше Гусаршей зовите, чем мамзель Двурогой, как мою матушку. Я -- маркитантка, а занятье наше маркитантское такое -- разноси себе воду, пусть кругом стреляют и убивают. Хоть тут все на свете перевернись. У нас с вами одинаковая нога, я вам свои башмаки подарю. Десятого августа я была в Париже и подавала напиться самому Вестерману. Ну, доложу я вам, было дело! Видела своими глазами, как гильотинировали Людовика Шестнадцатого, Луи Капета, его теперь так называют. Ух, и не хотелось же ему помирать! Да слушайте вы меня, чорт возьми! Подумать только, еще тринадцатого января жарили ему каштаны, а он сидел со своим семейством да посмеивался! Когда его силком уложили "на доску", как у нас в Париже говорят, он был без сюртука и туфель, только в сорочке, в пикейном жилете, в серых шерстяных штанах и в серых шелковых чулках. Своими глазами видела... Карета, в которой его везли, была выкрашена в зеленый цвет. Послушайтесь меня, идите с нами. У нас в батальоне все славные ребята, будете маркитанткой номер второй, я вас живо делу научу. Нет ничего проще, -- дадут тебе большую флягу и колокольчик, а ты расхаживай себе спокойно, ступай в самое пекло. Пули летают, пушки ухают, шум стоит адский, а ты знай кричи: "А ну, сынки, кому пить охота, а ну?" Говорю вам, дело немудреное. Я, например, всем подряд пить подаю. Ей-богу, правда. И синим и белым, хотя сама-то я синяя. И самая настоящая синяя. А пить вот всем подаю. Ведь каждому раненому пить охота. Умирают-то все, и синие и белые, без различия убеждений. Перед смертью людям надо бы помириться. Нелепое это занятие -- драться. Идите с нами. Если меня убьют, дело к вам перейдет. Вы не смотрите, что у меня такой вид, я женщина не злая, и солдат из меня неплохой бы вышел. Не бойтесь ничего.
Когда маркитантка закончила свою речь, женщина пробормотала:
-- Нашу соседку звали Мари-Жанна, а нашу служанку звали Мари-Клод.
Тем временем сержант Радуб отчитывал гренадера:
-- Молчал бы ты! Видишь, даму совсем напугал. Разве при дамах можно чертыхаться?
-- Да ведь честному человеку такие слова слушать -- прямо нож в сердце, -- оправдывался гренадер, -- легче на месте помереть, чем на этих самых чудищ заморских глядеть: отца сеньор искалечил, дедушку из-за кюре сослали на галеры, свекра король повесил, а они, дурьи башки, сражаются, устраивают мятежи, готовы дать себя уложить ради своего сеньора, кюре и короля!
Сержант скомандовал:
-- В строю не разговаривать!
-- Мы и так не разговариваем, сержант, -- ответил гренадер, -- да все равно с души воротит смотреть, как такая миленькая женщина сама лезет под пули в угоду какому-нибудь попу!
-- Гренадер, -- оборвал его сержант, -- мы здесь не в клубе секции Пик. Не разглагольствуйте.
Он снова повернулся к женщине:
-- А где твой муж, сударыня? Что он поделывает? Что с ним сталось?
-- Ничего не сталось, потому что его убили.
-- Где убили?
-- В лесу.
-- Когда убили?
-- Третьего дня.
-- Кто убил?
-- Не знаю.
-- Не знаешь, кто твоего мужа убил?
-- Нет, не знаю.
-- Синие убили? Белые убили?
-- Ружье убило.
-- Третьего дня, говоришь?
-- Да.
-- А где?
-- Около Эрне. Мой муж упал. Вот и все.
-- А когда твоего мужа убили, ты что стала делать?
-- Пошла с детьми.
-- Куда?
-- Куда глаза глядят.
-- Где спишь?
-- На земле.
-- Что ешь?
-- Ничего.
Сержант скорчил непередаваемо свирепую гримасу, вздернув пышные усы к самому носу.
-- Совсем ничего?
-- Ежевику рвали, терн прошлогодний, он еще кое-где на кустах уцелел, чернику ели, побеги папоротника.
-- Да это все равно, что ничего.
Старший мальчик, поняв, очевидно, о чем идет речь, повторил: "Есть хочу".
Сержант вытащил из кармана краюху хлеба -- свое дневное довольствие -и протянул ее женщине. Она разломила краюху пополам и дала по куску старшим детям. Они с жадностью принялись уплетать хлеб.
-- А себе не оставила, -- проворчал сержант.
