-- Потому что не голодна, -- сказал солдат.
-- Потому что мать, -- сказал сержант.
Мальчики перестали жевать.
-- Пить хочу! -- сказал один.
-- Пить хочу! -- сказал другой.
Маркитантка сняла медную чарку, висевшую у нее на поясе рядом с колокольчиком, отвернула крышку жбана, который она носила через плечо, нацедила несколько капель и поднесла чарку к губам ребенка.
Старший выпил и скорчил гримасу.
Младший выпил и сплюнул.
-- А ведь какая вкусная, -- сказала маркитантка.
-- Ты чем их попотчевала, водкой, что ли? -- осведомился сержант.
-- И еще какой, самой лучшей! Да разве деревенские понимают!
И она сердито вытерла чарку.
Сержант снова приступил к делу:
-- Значит, сударыня, спасаешься?
-- Пришлось.
-- Бежишь, стало быть, прямиком через поля?
-- Сперва я бежала, сколько хватило сил, потом пошла, а потом свалилась.
-- Ох вы, бедняжка, -- вздохнула маркитантка.
-- Люди все дерутся, -- пробормотала женщина. -- Кругом, куда ни погляди, всюду стреляют. А я не знаю, чего кто хочет. Вот теперь мужа моего убили. Ничего я не понимаю.
Сержант звучно ударил прикладом о землю и сердито прокричал:
-- Да будь она проклята, эта война!
-- Прошлую ночь мы в дуплине спали.
-- Все четверо?
-- Все четверо.
-- Стоя, значит, спали?
-- Стоя.
-- Да, -- повторил сержант, -- стоя спали...
И повернулся к солдатам.
-- Товарищи, здешние дикари называют дуплиной большое такое дуплистое дерево, куда человек может втиснуться, словно в ножны. Да с них какой спрос. Ведь не парижане.
-- Спать в дупле, -- повторила маркитантка, -- и еще с тремя ребятишками!
-- Да, -- промолвил сержант, -- когда малыши рев поднимали, вот прохожие, должно быть, дивились, ничего не могли понять, -- стоит дерево и кричит: "Папа, мама".
-- Слава богу, сейчас хоть лето, -- произнесла женщина.
Она опустила долу покорный взгляд, и в глазах ее отразилось огромное удивление перед непостижимым бременем бед.
Солдаты молча стояли вокруг маркитантки.
Несчастная вдова, трое маленьких сироток, бегство, растерянность, одиночество, война, с грозным рыком обложившая весь горизонт, голод, жажда, единственная пища -- трава, единственный кров -- небо!
Сержант подошел поближе к женщине и поглядел на девочку, прижавшуюся к материнской груди. Малютка выпустила изо рта сосок, повернула головку, уставилась красивыми синими глазками на страшную мохнатую физиономию, склонившуюся над ней, и вдруг улыбнулась.
Сержант быстро выпрямился, крупная слеза проползла по его щеке и, словно жемчужина, повисла на кончике уса.
-- Товарищи, -- сказал он громогласно, -- из всего вышесказанного выходит, что батальону не миновать стать отцом. Как же мы поступим? Возьмем да и усыновим трех малышей.
-- Да здравствует Республика! -- прокричали гренадеры.
-- Решено, -- заключил сержант.
И он простер обе руки над матерью и детьми.
-- Значит, -- сказал он, -- отныне это дети батальона Красный Колпак.
Маркитантка даже подпрыгнула от радости.
-- Под одним колпаком три головки, -- прокричала она.
Потом вдруг зарыдала в голос, поцеловала бедняжку вдову и проговорила:
-- А маленькая-то уже и сейчас, видать, шалунья!
-- Да здравствует Республика! -- снова крикнули гренадеры.
Сержант повернулся к матери:
-- Пойдемте, гражданка.
Книга вторая
КОРВЕТ "КЛЕЙМОР"
I Англия и Франция в смешении
Весной 1793 года, в те дни, когда враги яростно рвались к границам Франции, а сама Франция находила трагическую усладу в падении жирондистов, вот что происходило в Ламаншском архипелаге.
1 июня, приблизительно за час до захода солнца, на острове Джерсей, в маленькой пустынной бухточке Боннюи, готовился к отплытию корвет под прикрытием тумана, столь же верного покровителя беглецов, сколь опасного врага мирных мореплавателей. Судно это, обслуживаемое французским экипажем, числилось в составе английской флотилии, которая несла службу охраны у восточной оконечности острова. Английской флотилией командовал принц Латур Оверньский, из рода герцогов Бульонских, и именно по его приказу корвет был отряжен для выполнения важного и спешного поручения.
