-- При чем тут Дантон? -- спросил он.
Дантон вскочил со стула.
-- При чем? Вот при чем. При том, что не должно быть братоубийства, не должно быть борьбы между двумя людьми, которые оба служат народу. Довольно с нас войны с иностранными державами, довольно с нас гражданской войны, недостает нам еще домашних войн. Я делал революцию и не позволю с нею разделаться. Вот почему я вмешиваюсь.
Марат ответил ему, даже не повысив голоса:
-- Представьте лучше отчеты о своих действиях, тогда и вмешивайтесь.
-- Отчеты? -- завопил Дантон. -- Идите спрашивайте их у Аргонских ущелий, у освобожденной Шампани, у покоренной Бельгии, у армий, где я четырежды подставлял грудь под пули, идите спрашивайте их у площади Революции, у эшафота, воздвигнутого двадцать первого января, у повергнутого трона, у гильотины, у этой вдовы...
Марат прервал Дантона:
-- Гильотина не вдова, а девица; на нее ложатся, но ее не оплодотворяют.
-- Вам-то откуда знать? -- отрезал Дантон. -- Я вот ее оплодотворю.
-- Что ж, посмотрим, -- ответил Марат.
И улыбнулся.
Дантон заметил эту улыбку.
-- Марат, -- вскричал он, -- вы человек подвалов, а я живу под открытым небом и при свете дня. Ненавижу гадючью жизнь. Быть мокрицей -- покорно благодарю! Вы живете в подвале. Я живу на улице. Вы не общаетесь ни с кем, а меня видит любой, и любой может обратиться ко мне.
-- Еще бы!.. "Мальчик, пойдем?.." -- буркнул Марат. И, стерев с лица следы улыбки, он заговорил властным тоном:--Дантон, потрудитесь дать отчет в истраченной вами сумме в тридцать три тысячи экю звонкой монетой, каковую вам вручил Монморен от имени короля якобы за то, что вы исполняли в Шатле должность прокурора.
-- За меня отчитывается четырнадцатое июля, -- высокомерно ответил Дантон.
-- А дворцовые кладовые? А бриллианты короны?
-- За меня отчитывается шестое октября.
-- А хищения в Бельгии вашего неразлучного Лакруа?
-- За меня отчитывается двадцатое июня.
-- А ссуды, выданные вами госпоже Монтанзье?
-- Я подымал народ в день возвращения короля из Варенна.
-- А не на ваши ли средства построен зал в Опере?
-- Я вооружил парижские секции.
-- А сто тысяч ливров из секретных фондов министерства юстиции?
-- Я осуществил десятое августа.
-- А два миллиона, негласно израсходованные Собранием, из которых вы присвоили себе четверть?
-- Я остановил наступление врага и преградил путь коалиции королей.
-- Продажная тварь! -- бросил Марат.
Дантон вскочил со стула, он был страшен.
-- Да, -- закричал он, -- я публичная девка, я продавался, но я спас мир.
Робеспьер молча грыз ногти. Он не умел хохотать, не умел улыбаться. Он не знал ни смеха, которым, как громом, разил Дантон, ни улыбки, которой жалил Марат.
А Дантон продолжал греметь:
-- Я подобен океану, и у меня тоже есть свои приливы и отливы. Когда море отступает, всем видно дно моей души, а в час прибоя валами вздымаются мои деяния.
-- Вернее, пеной, -- сказал Марат.
-- Нет, штормом, -- сказал Дантон.
Но и Марат теперь поднялся со стула. Он тоже вспылил. Уж внезапно превратился в дракона.
-- Эй! -- закричал он. -- Эй, Робеспьер, эй, Дантон! Вы не хотите меня слушать! Так смею заверить вас -- оба вы пропали. Ваша политика зашла в тупик, перед ней нет пути, у вас обоих нет выхода, и своими собственными действиями вы захлопываете перед собой все двери, кроме дверей склепа.
-- В этом-то наше величие, -- ответил Дантон.
И он презрительно пожал плечами.
А Марат продолжал:
-- Берегись, Дантон. У Верньо тоже был огромный губастый рот, и в гневе он тоже хмурил чело. Верньо тоже был рябой, как ты и Мирабо, однако тридцать первое мая совершилось. Не пожимай плечами, Дантон, как бы голова не отвалилась. Твой громовой голос, твой небрежно повязанный галстук, твои мягкие сапожки, твои слишком тонкие ужины и слишком широкие карманы -- все это прямой дорогой ведет к Луизетте.
Луизеттой Марат в приливе нежности прозвал гильотину.
-- А ты, Робеспьер, -- продолжал он, -- ты хоть и умеренный, но это тебя не спасет. Что ж, пудрись, взбивай букли, счищай пылинки, щеголяй, меняй каждый день сорочки, тешься, франти, рядись -- все равно тебе не миновать Гревской площади; прочти-ка декларацию: в глазах герцога Брауншвейгского ты -- второй Дамьен и цареубийца; одевайся с иголочки, все равно тебе отрубят голову топором.
-- Эхо Кобленца, -- процедил сквозь зубы Робеспьер.
-- Нет, Робеспьер, я не эхо, я голос народа. Вы оба еще молоды. Сколько тебе лет, Дантон? Тридцать четыре? Сколько тебе лет, Робеспьер? Тридцать три? Ну, а я жил вечно, я -- извечное страдание человеческое, мне шесть тысяч лет.
-- Верно сказано, -- подхватил Дантон, -- шесть тысяч лет Каин, нетленный в своей злобе, просидел жив и невредим, как жаба под камнем, и вдруг разверзлась земля, Каин выскочил на свет божий и Каин этот -- Марат.
-- Дантон! -- крикнул Марат. И в его глазах зажглось тусклое пламя.
-- Что прикажете? -- ответил Дантон.
Так беседовали три великих и грозных человека. Так в небесах сшибаются грозовые тучи.
III
Содрогаются тайные струны
Разговор умолк; каждый из трех титанов погрузился в свои думы.
