— Да нет, — успокоил его Орлов, — скорее он от еды впал в прострацию. В его многодетной еврейской семье, где он пятый, но не последний ребенок, так покушать удается редко. Пусть отдохнет. Перед уходом разбудим.
А перед уходом и долгими прощаниями с радушным стариком, тот сходил на кухню и принес для не совсем проснувшегося Семена стакан крепкого кофе.
— Я туда лимон выдавил и столовую ложку коньяку добавил, — объявил Ермолаич рецепт, — пей юноша. Потом хоть за руль садись! Трезвым будешь, как пришел.
Все обнялись со стариком, пожелав долгих лет.
В августе Орловцы сдали важный проект и получили очередную премию. Все, не сговариваясь, решили ехать на террасу. Вдруг еще удастся так душевно посидеть!
Увы! Молодой, разбитной малый обслужил их не плохо. Но это было уже не то. Про старика он ничего не знал. Спросили у пожилого повара. Тот поведал, что две недели назад хоронил Ермолаича.
Очередной тост выпили не чокаясь.
ЛИЧНО И СТРОГО СЕКРЕТНО ОТ ПРЕМЬЕРА И. В. СТАЛИНА ПРЕЗИДЕНТУ г-ну Ф. РУЗВЕЛЬТУ
После четырех дней наступательных операций на советско-германском фронте я имею теперь возможность сообщить Вам, что, несмотря на неблагоприятную погоду, наступление советских войск развертывается удовлетворительно. Весь центральный фронт, от Карпат до Балтийского моря, находится в движении на запад. Хотя немцы сопротивляются отчаянно, они все же вынуждены отступать. Не сомневаюсь, что немцам придется разбросать свои резервы между двумя фронтами, в результате чего они будут вынуждены отказаться от наступления на западном фронте. Я рад, что это обстоятельство облегчит положение союзных войск на западе и ускорит подготовку намеченного генералом Эйзенхауэром наступления.
Что касается советских войск, то можете не сомневаться, что они, несмотря на имеющиеся трудности, сделают все возможное для того, чтобы предпринятый ими удар по немцам оказался максимально эффективным.
Он был абсолютно черным, большим, лохматым. Котище! Раза в два больше Мурки, что последние три года жила в их доме в Бийске. Сначала кот боднул его откинутую руку, потерся щекой, выпрашивая ласку. Потом поскреб когтями рукав гимнастерки. И, вдруг, одним прыжком оказался на спине у Федора, лежащего ничком на сеновале. И там с низким, утробным рычанием вонзил когти в тело под левой лопаткой. Федор закричал, вернее, попытался кричать. И как всегда во сне, это было трудно. Голос застревал в горле, прерывался, не мог найти выхода…
Он сел. И еще не открывая глаз, пошарил по сену руками. Где же этот котяра!? И проснулся окончательно.
— Тьфу! Сон в руку… Видимо, зацепился раной за какой-то сучек.
Он с трудом завел руку за спину и ощупал забинтованное место. Так и есть. Нательная рубаха была влажной. На руке в лунном свете он увидел кровь. Под лопаткой жгло.
— Вот ведьма старая! Третий день мажет своим вонючим снадобьем. А болит не меньше.
Он представил седые космы местной знахарки, грязные натруженные годами руки и торопливые бормотания:
— Бадж тиерпливый золнерж. Стара кобьета зна умове. Беджешь як новуй. (Терпи солдат. Старуха знает дело. Будешь, как новый)
Да он и рад терпеть. Так не заживает!
Он глянул на часы. 4–30. Понял, что уже не заснет. Решил проверить посты.
Чтобы не мазать кровью гимнастерку, оставил ее на сене. Под телогрейку накинул на плечи валявшийся на сене старый мешок, одел галифе, обернул ноги портянками и натянул свои яловые сапоги. Затянул на поясе портупею с кобурой.
Снизу слышался переливистый храп с посвистом.
— Тараса музыка, узнаю, — подумал он вскользь, — не буду бойцов тревожить. Сейчас самый сладкий сон.
Он выбрался с чердака через окно, по приставной лесенке. Не спеша, пошел под горку к мосту. Ночью дорога подмерзла. Подошвы даже иногда скользили на льду.
