А сам я не шел тебе навстречу не потому, что ты мало значила для меня, – просто я думал, что ты ошибаешься. Ты всегда ругала меня за мои планы, говорила, будто у меня на все есть план и все расписано. Помню, ты однажды кричала: я должен выдать, наконец, тебе
Потому как, черт возьми, думал, что у нас с тобой вся жизнь впереди.
А эта предпосылка оказалась неверна.
И я себе не прощу этого.А тогда, в этом ресторане, я тихо сказал тебе, что хочу, чтобы ты стала моей женой. Я все помню.
Кризисы случаются постоянно. Некоторые проходят незаметно, другие стирают с лица земли то, избыток чего был их порождением. Тематике финансовых рынков нет и сотни лет, по крайней мере, в литературе. Почему это так? Наверное, потому что они были неразвиты и не казались людям существенной частью экономики.
Люди всегда знали, что имена надо давать в первую очередь тем вещам и явлениям, которые на что-нибудь да влияют. Зачем тратиться наименованием на то, что несущественно?
С 1925 года темпы роста реальной экономики США приблизились к уровню стагнации, тогда как ВВП рос. Значительный вклад в научную мысль внес Джон Мейнард Кейнс. До него ни классики, ни неоклассики внятных причин Великой депрессии не называли. (…)
Я сейчас могу признать – я всю жизнь, всю свою жизнь до последнего времени – любил ставить эксперименты над людьми. Я не расставлял ловушки, люди обычно сами очень глупо попадались. Началось все с детства, когда родители водили меня в самые разнообразные гости.
Иногда они предупреждали заранее – не веди себя так-то и так-то, будь осторожным с тем-то, на такой-то вопрос ответь «Нет, спасибо», вежливо. Доходило до смешного – я был очень маленький, в подготовительном проводили елку, все дети выстроились в очередь, чтобы получить конфеты. Я тоже выстоял эту очередь, переминаясь с ноги на ногу, получил конфеты, но при этом каждую минуту чувствовал себя в этой очереди
Они сами попадались на вранье, на пересудах. На самом деле я сейчас не могу точно и дословно описать ситуацию, но то, что я ненавижу больше всего до сих пор, – это обсуждение шепотом, когда человек только-только отошел. Это невинное кухонное лицемерие – у масштабных людей его не бывает, мне тогда казалось. Не знаю, но просто у талантливых – сплошь и рядом. Тут дело, к сожалению, не в статусе, интеллигентности и деньгах. Наверное, это что-то близкое к тому, что называют мещанством. Говорю по ощущениям, точного значения я никогда не мог уловить.
Но потом я стал умнее родителей, начал играть в свои игры, несравненно более изощренные. В юности мне казалось, что цинизм – это самое правильное отношение к жизни, мода в этом вопросе шла со мной в ногу.
Эксперимент, наблюдение – эти инструменты познания я употреблял для того, чтобы изучить людей. Оставим гуманизм – я уже говорил, что с гуманизмом жить очень неудобно, он сковывает сильнее, чем все, вместе взятые, рамки приличия, на которые жаловалась Маша. Не буду оценивать сейчас, хорошо или плохо я тогда поступал. Так вот, мне казалось, что я изучаю поведение людей в естественных условиях, и ничего, что этому предшествует некоторое их моделирование, очень небрежное. Сейчас мне приходит в голову, что было бы эффективнее наблюдать за своим собственным поведением в тех условиях. Я бывал не на шутку взволнован, тревожился, радовался, чуть не прыгал от радости, а дело касалось житейских, в общем-то, вещей, людей, может, и не посторонних, но не всегда особенно мне близких. Меня многое задевало, и хоть я и стремился стать толстокожим, это не изменилось. К моей чести.
