Самый очевидный путь – совершенствовать мастерство, технику, координацию движений. Но стоит потом употребить все это в реальной политической игре – и тут же посыпятся обвинения в умышленной подмене содержания формой. Ты заигрался, мальчик, скажут тебе. На самом деле так везде – если ты что-то умеешь делать хорошо, так и норовят обвинить в пустоте. Например, ты хорошо говоришь – употребив это в деле, мигом окажешься в числе склонных к техническим эффектам. Если же твое умение складно говорить отягощено и правильным интонированием и при этом речь сфокусирована – не просто услада для слуха, а точное мастерство, приправленное уверенностью и умением убеждать, – то ты просто сразу же становишься каузальным вором. Ты воруешь – неважно кого, потенциального инвестора, или будущего избирателя, или просто красивую девушку. Все одно.
Форма слов и их порядок – это инструмент, или орудие, или ножницы. Часто происходит путаница между формой, которую ты используешь просто как оружие, чтобы убедить или запугать, и формой, которая играет центральную роль, теряя при этом всякое самостоятельное значение. Это последнее – голос. Когда ты превращаешься в голос, все остальное – постольку-поскольку. Здесь форма за главную – ведь все, по сути, сводится к ней, тебя-то нет. И при этом она совсем не важна – успех или неуспех кроется в самой идее. Да, если донести ее некорректно, не поймут, и ты проиграешь. Но все-таки ключ – в идее.Быть голосом сложно. Нужно просто отказаться от многого, не акцентировать внимание на своей индивидуальности. Кто ты – совершенно неважно. Ты сейчас просто конферансье, хотя нет, ответственности куда как больше, да и идея принадлежит тебе. Ты, скорее, посол, а быть послом испокон веков было опасно.
Это большая иллюзия – думать, что Нью-Йорк может сделать тебя одиноким. Одиноким себя делаешь только ты сам.
Люди бывают одинокими в Нью-Йорке, как и везде в мире, но это только и означает, что ростки этого одиночества были в их сути. Иногда, чтобы выжить, нужно разобраться с собой, а самый простой способ – побыть с собой наедине.
Когда кажется, что в твое тело вселился неведомый, непостижимый враг, поначалу его ненавидишь. Меняется ли характер отношений со временем – не знаю, видимо, все еще нахожусь на той же стадии. Что из этого следует? Твой противник на твоей же территории, почти что свой. Это не укладывается ни в какие рамки, как с этим жить… Твое собственное тело оказалось способным на предательство, как после этого доверять кому-нибудь еще? Но на самом деле этот путь – точечное, очень быстрое саморазрушение. Может, не враг, а хотя бы достойный противник? Рвать на себе волосы, метаться по замкнутому пространству – или попытаться понять? И если не считать, что твое тело – предатель, может, шансы увеличиваются? Я просто уверен в этом. Поединок должен быть честным, нельзя сдаваться, но нельзя и пренебрегать. Лучше трактовать это как испытание, и дело вовсе не в религии. Просто в испытаниях гораздо больше чести и света.
Я читаю историческую литературу, начал с каких-то романов – по ощущениям, дамских. Переключился на публицистику, которую, скорее, можно охарактеризовать как историю человеческого предательства. Почему-то считается, что люди из века в век думают над тем, как продать себя подороже. Прочитав всю эту массу литературы, я пришел к противоположному выводу: не знаю уж, сознательно или нет, но от века к веку люди предают в обмен на все меньшие суммы. Смешно и страшно, но мне-то чего бояться.
Я до последнего думал, что мы виноваты, потому что жили бездумно, но это не так, у нас был трезвый расчет, просто не совсем верный. Все дело в том, что мы относились к жизни неряшливо. Не в смысле устремлений – здесь, я думаю, с нами все ясно, – а с точки зрения каждого текущего момента.
Каким бы прекрасным ни было сегодня, мы не давали ему ни единого шанса, завтра все равно должно было оказаться лучшим. И в этой скользкой суете мы полагали, что сможем сохранить равновесие в любой момент, но каждый из нас поскальзывался, и не раз – просто восстанавливал равновесие быстрее, чем это замечал другой.
Я живу, и это так странно. Живу как обычно. Заперла свою драму на ключ и побежала жить. И хотя план с треском провалился, я выжила.
