Мне следовало бы догадаться, что лучше не играть с огнем… Я была достаточно обожжена Тео Чирилло, чтобы знать, что я должна была это предвидеть. Он любил показывать мне свою безжалостную сторону, но я не могла держаться подальше от девианта, даже если бы захотела. Пленница, играющая в игру, не зная всех правил. Пока ложь, которую он рассказывал, секреты, которые он хранил, не начали раскрываться вокруг нас. Он единственный человек, которому я доверила правду о своем прошлом, но все мое признание было напрасным. Его это никогда не волновало. Он уже знал. Он всего лишь манипулировал мной. Использовал меня. Я была не более чем работой. Орешек, который он должен был расколоть. И он расколол меня на части, но сейчас его ждет шок, потому что я не из тех девушек, которые сдаются и принимают это. Я Эмми Рэмси. И я собираюсь заставить его заплатить за то, что он когда-либо пытался играть со мной.
Сильная дрожь пробегает по моему позвоночнику, когда холодный твердый пол подо мной впивается в мои лопатки. Но не бетонный пол заставляет мою кожу покрываться холодным потом.
Это человек, нависший надо мной. Его глаза жесткие, злые. Отсутствие каких-либо эмоций, которые, как мне казалось, я начала видеть в них за последние несколько дней.
Мои губы приоткрываются, но слов не выходит. Мы были здесь раньше, и это всегда заканчивается одинаково.
На этот раз ничего не изменится. Во всяком случае, сейчас будет только хуже.
— П-пожалуйста, — наконец хнычу я, когда он держит пистолет ровно, направленный прямо мне между бровей.
— Почему? — Выплевывает он. — Зачем мне тебя спасать? Потому что ты моя
Похоже, мне трудно это принять. Мы женаты. Он мой муж. И что еще хуже, моя собственная гребаная мать подписалась на это. Она приговорила меня к этому аду.
Мои кулаки сжимаются, когда чистая ненависть к женщине, по которой я все еще тосковала всего несколько часов назад, течет по моим венам, отравляя каждый мой вдох.
Как она могла? Она продала меня Чирилло, как будто я была не более чем призовой коровой.
Слезы жгут мне глаза, но я отказываюсь плакать. Я отказываюсь показывать этому извращенному ублюдку, что все это влияет на меня.
— П-пожалуйста, — пытаюсь я снова. — Просто сделай это. Положи этому конец прямо сейчас.
Впервые с тех пор, как я открыла глаза, я вижу, что его цель колеблется. Это почти так, как если бы то, что я умоляла его убить меня, влияет на него.
Что не может быть правдой, потому что ничто, и я имею в виду ничто, не влияет на фокус Тео Чирилло. Когда-либо.
Улыбка дергается на моих губах.
— Ты не можешь этого сделать, не так ли? Хладнокровный, безжалостный Теодор Чирилло не может заставить себя застрелить собственную жену. Что подумает твой отец, когда узнает?
Резко втягивая воздух, я сажусь прямо и смотрю на дверь.
Мое сердце так сильно стучит в груди, что у меня кружится голова.
Темнота, к которой я почти привыкла с тех пор, как впервые очнулась здесь, окружает меня, холод камеры проникает в мои кости.
— Черт, — шиплю я, подтягивая ноги к груди и хмуря брови, пока я пытаюсь успокоить свое сердце.
Я не преуспеваю в маленьких пространствах. У меня никогда не получалось. Но мама позаботилась о том, чтобы моя клаустрофобия с годами только усиливалась, когда я запиралась в своей крошечной комнате, часто в темноте из-за отсутствия электричества, пока она
Я сжимаю и разжимаю кулаки, пытаясь остановить их дрожь, но это бессмысленно.
Я хочу кричать, требовать, чтобы тот, кто только что был здесь, вернулся и помог мне. Но я не хочу.
Мне все равно, кто это там. Я отказываюсь умолять. Я отказываюсь казаться слабой.
Я лучше этого.
Я лучше его.
Мама, возможно, трахала меня на каждом шагу, даже когда я думала, что она мертва, но она готовила меня к таким временам, закаляла меня, делала меня неприкасаемой.
Я повторяю эти слова снова и снова, покачиваясь взад и вперед, пытаясь контролировать дыхание. Мой разум все еще затуманен от тех наркотиков, которые мне давали, и мои галлюцинации продолжаются, не давая мне снова заснуть. Не то, чтобы это было каким-то облегчением. Образы просто продолжаются в моем сне.
Что бы я ни делала, я не могу выкинуть из головы суровое лицо Тео или смертельно бледное лицо мамы.
Я понятия не имею, сколько времени проходит, пока я отговариваю себя от постоянной панической атаки, когда лязг замка на открываемой двери заставляет меня резко выпрямиться, а сердце подпрыгивает к горлу.
Из коридора льется свет, и я вздрагиваю, когда темная фигура входит в комнату.
Отказываясь съеживаться, я осторожно и невероятно медленно поднимаюсь на ноги, удерживая его взгляд.
— Чего ты хочешь? — Огрызаюсь я, мой голос грубый.
Я потеряла всякое чувство времени. Возможно, прошло всего несколько часов, когда он оттащил меня от тела моей матери, а могло пройти и несколько дней. Я действительно понятия не имею.
— Эмми, я…
— Нет, — рявкаю я, но это выходит не так сильно, как я надеялась. Я слишком слаба. Делая шаг вперед, я держусь прямо, несмотря на то, что моему телу хочется снова свернуться в клубок. — Не смей, блядь, пытаться извиниться за это. Тебе, блядь, не жаль, и даже не пытайся притворяться, что тебе жаль. Во всем этом ты виноват, — кричу я, протягивая руки, чтобы показать на крошечную камеру, в которую он, должно быть, бросил меня после того, как накачал наркотиками.
— Эм, это даже близко не похоже на правду.
— Нет? Так ты не хочешь сказать мне, какого хрена ты запер меня, как какого-то гребаного заключенного?
Он удерживает мой взгляд достаточно долго, чтобы я поняла, что не получу ответа.
— Ты гребаный засранец, — кричу я, бросаясь вперед, сжимая кулаки и ударяя ими по его груди. — Я ненавижу тебя, я ненавижу тебя, я, блядь, ненавижу тебя! — Я кричу громче с каждым ударом, пока не начинаю кричать, как банши.
