— Извините. Это неприлично. Просто вы так здорово говорите по-английски… — Я пришла в отчаяние от своей нелепости и добавила, — Сэр!
Он засмеялся так замечательно, что все его игры, какими бы они ни были, потеряли значение. Он задавал совершенно естественные вопросы о путешествии и моих первых впечатлениях, мадам присоединилась, улыбаясь, и скоро совместными усилиями они вернули меня в более — менее обычное расслабленное состояние. Даже более того, они мне понравились. Обаяние этого человека было физически осязаемо, а включил он его на полную мощность. А я еще была и очень податлива со своими одиночеством, усталостью и бестолковостью. Через несколько минут я чувствовала себя прекрасно, в восхитительном обществе и твердо намеревалась полюбить Валми и чуть ли не снова обрести семью. Какая сера? Ерунда.
Но все равно я помнила тот давнишний разговор. Папа сказал:
— Наверняка, не представляешь…
Ясно, что он имел в виду. Человек без сомнения чертовски привлекателен. И это наречие я употребила сознательно, это — mot juste[3]. И, очаровательный или нет, обида еще не совсем прошла. Он играл со мной в какую-то нехорошую игру, заставил предложить жалость и утешение, хотя они были не нужны, и получил от этого удовольствие. Я не пыталась себе объяснить, что исторгло из меня поток лжи о пожилой даме из Лиона, но точно знала, что никогда не признаюсь Леону Валми в том, что говорю по-французски лучше, чем он по-английски. И я очень хорошо слышала, что он сказал жене, когда отпустил меня и я шла вверх по лестнице.
Он сказал мягко, и я чувствовала его взгляд:
— Все равно, Элоиза, очень может быть, что ты жестоко ошиблась…
Не представляла, что существуют на свете такие красивые комнаты, не то, чтобы в них жить. Я сразу подскочила к высокому окну, выходящему на запад. Прямо передо мной на горе произрастала густая сказочная чаща, ниже, вдоль зигзага дороги, голые вершины деревьев двигались, как облака. В золотом воздухе висел балкон с каменными перилами. Субиру на юге бриллиантово сверкал. Миссис Седдон стояла за моей спиной и ждала, улыбаясь, сложив пухлые руки на пухлой груди.
— Это… Прекрасно! — сказала я.
— Милое местечко, — ответила она успокаивающе. — Хотя некоторые, конечно, не любят жить в деревне. Лично я всегда жила в деревне. Теперь покажу тебе спальню, пошли. — Мы пересекли очаровательную гостиную и вошли в дверь в углу напротив камина. — Твои комнаты смежные. Как и у всех комнат в этой части здания двери выходят в южный коридор и на балкон, который идет вдоль всего дома. Это твоя спальня.
Спальня оказалась еще красивее гостиной. Я сказала об этом, и домоправительница, кажется, обрадовалась. Она подошла к двери. Я не сразу поняла, что это дверь, потому что она была украшена золотом и слоновой костью.
— Дверь в ванную. Спальня Филиппа открывается в нее с другой стороны. Она у вас одна на двоих, ничего?
В приюте, чтобы помыться в ванной, мы занимали очередь.
— Ничего. — сказала я. — Очень современно, ванна прямо в стенах замка. Интересно, все призраки улетели, когда прокладывали трубы?
— Никто о призраках не говорил, — сказала миссис Седдон успокоительно. — Раньше здесь была темная комната по всей стене. Ее разделили пополам и сделали ванную и маленькую буфетную с электрической плитой, чтобы готовить себе чай, а Филиппу — шоколад на ночь. Вот тут.
Она открыла дверь в маленькую аккуратную комнатку. Рядом с дверью в идеальном порядке были сложены все принадлежности для уборки: пылесос, лестница, щетки, швабры. Маленькая электрическая плита уютно устроилась между сияющими полками и шкафами.
— В этом крыле всегда жили и воспитывались дети. Сначала хозяин и его братья. А все эти приспособления вместе с электричеством сделали, когда родился мистер Рауль.
— Мистер… Рауль?
— Сын хозяина. Он живет в Беломвине. Это поместье хозяина на юге Франции.
— Про поместье я слышала, но не знала, что есть сын. Мадам… мало со мной говорила. Я почти ничего не знаю о семье.
— Нет? Ну, я думаю, ты быстро во всем разберешься. Ты понимаешь, что Рауль — не сын мадам. Хозяин уже был женат. Мама Рауля умерла двадцать два года назад весной, когда ему было восемь. Шестнадцать лет назад хозяин снова женился, и нельзя его винить. Это слишком большой дом для одного, ты понимаешь. Не то, чтобы, — она жизнерадостно перелетела через комнату и поправила занавеску, — он когда-нибудь сидел дома один, если ты понимаешь, что я имею в виду. Со своим старшим братом он дал Европе жару, если правду говорят, но перебеситься надо, а теперь он и не может, даже если захочет, и я очень сомневаюсь, что ему не хочется. Бедный мистер Этьен умер, да успокой Бог или дьявол его плоть, и будем надеяться… — Она повернулась ко мне, немножко запыхавшись от доверительной беседы. Похоже, мадам не удалось привить ей свою сдержанность. — А теперь, может, ты хочешь посмотреть весь дом или подождешь и попозже… Устала, наверное.
— Потом, если можно.
— Как хочешь, — она глянула проницательно. — Прислать Берту помочь распаковать вещи?
— Нет, спасибо.
