— Вполне естественно, доктор Гендерсон, что нас весьма интересуют ваши исследования, — задумчиво проговорил Бартон, — а поскольку профессор Фаулер отмалчивается, мы стали строить самые невероятные догадки. Не хотите ли вы этим сказать, что…
— Не ловите меня на слове, — торопливо прервал его физик, — просто я грезил наяву. Что же касается наших исследований, то они еще очень далеки от завершения. Когда придет время, вы обо всем узнаете. Мы ни от кого не таимся, но мы вступили в совершенно неизведанную область, и, пока не обретем почвы под ногами, нам лучше помолчать. Держу пари, что если бы сюда явились геологи, то профессор Фаулер гонялся бы за ними с киркой в руках!
— Вот и проиграете, — улыбнулся Дэвис, — скорее всего, он запряг бы их в работу! Но я вполне вас понимаю, сэр. Будем надеяться, что ждать придется не так уж долго.
Этой ночью свет в палатке палеонтологов горел дольше обычного. Бартон не скрывал своих сомнений, но Дэвис уже успел построить на основе нескольких замечаний Гендерсона целую замысловатую теорию.
— Ведь это все объясняет. И прежде всего — почему они выбрали именно это место. Иначе их выбор просто бессмыслен. Мы здесь знаем уровень почвы за последнюю сотню миллионов лет с точностью до сантиметра и можем датировать любое событие с ошибкой менее одного процента. На Земле нет другого такого уголка, геологическая история которого была бы изучена столь подробно; наши раскопки — самое подходящее место для такого эксперимента.
— Ты и в самом деле считаешь, что возможно — пусть хотя бы только теоретически — построить машину, способную видеть прошлое?
— Лично я даже не могу представить себе принцип ее действия. Но я не рискну утверждать, что это невозможно, в особенности для таких ученых, как Барнс и Гендерсон.
— Гм. Я бы предпочел более убедительный довод. Послушай, а нельзя ли проверить твои догадки? Как насчет тех статей в «Нейчур»?
— Я уже послал заказ в библиотеку колледжа. Мы получим их в конце недели. В работе ученого всегда существует определенная преемственность; быть может, статьи нам что-либо подскажут.
Но статьи лишь усилили их недоумение. Дэвис не ошибся: почти все они касались необычных свойств гелия II.
— Это поисгине фантастическое вещество, — говорил Дэвис. — Если бы жидкости вели себя так при обычной температуре, мир бы перевернулся. Начнем с того, что у него совершенно отсутствует вязкость. Сэр Джордж Дарвин однажды сказал, что если бы океан состоял из гелия-два, то кораблям не понадобились бы ни паруса, ни машины. Достаточно было бы оттолкнуть корабль от берега, а на другом берегу подставить что-нибудь мягкое. Вот только одна загвоздочка: в самом начале пути гелий потек бы через борт, вверх по обшивке, и будь… будь… буль… посудина затонула…
— Очень забавно, — заметил Бартон, — но при чем тут твоя драгоценная теория?
— Пока ни при чем, — признал Дэвис, — но послушай: дальше — больше. Два потока гелия-два могут течь сквозь одну и ту же трубу одновременно в противоположных направлениях: один поток как бы проходит сквозь другой.
— Это уже выше моего понимания; все равно как если бы я бросил камень одновременно вперед и назад. Держу пари, что объяснение этой штуки не обошлось без теории относительности.
Дэвис продолжал внимательно читать статью.
— Объяснение очень сложное, и я не буду притворяться, что понимаю его целиком. Оно основано на предположении, что жидкий гелий в определенных условиях может обладать отрицательной энтропией.
— Мне это ни о чем не говорит, я и положительную энтропию никогда не мог уразуметь.
— Энтропия — это мера распределения тепла во Вселенной. В самом начале, когда вся энергия была сконцентрирована в звездах, энтропия была минимальной. Когда во всем мире установится одинаковая температура, энтропия достигнет максимума. Вселенная будет мертва. В мире будет полно энергии, но ее не удастся использовать.
— Это еще почему?
— По той же причине, по какой вся вода в спокойном океане не способна привести в движение турбины гидроэлектростанции, а крохотное горное озерцо успешно с этим справляется. Необходима разность уровней.
— Теперь понял. Я даже припоминаю, что кто-то назвал энтропию «стрелой времени».
— Верно, это сказал Эддингтон. Дело в том, что любые часы, ну хотя бы маятниковые, можно заставить идти вспять. А энтропия — это улица с односторонним движением; с течением времени энтропия может только увеличиваться. Отсюда и выражение «стрела времени».
— Но тогда отрицательная энтропия… Черт меня побери!
С минуту друзья молча смотрели друг на друга. Затем приглушенным голосом Бартон спросил:
— А что об этом пишет Гендерсон?
— Вот фраза из его последней статьи: «Открытие отрицательной энтропии приводит к совершенно новым революционным представлениям и в корне меняет привычную картину мира. Этот вопрос будет подробнее рассмотрен в следующей статье».
— И что же?
