Хизер не видела слез Наполеона.
Она вспоминала кое-что, случившееся на прошлой неделе после долгой, изматывающей ночной смены, в течение которой она помогала принимать двух младенцев.
Каждый раз, когда она держала на руках новорожденного и смотрела в эти печальные мудрые глаза, она не могла не думать о Заке. У всех младенцев был такой понимающий взгляд, словно они явились из другого царства, где узнали какую-то прекрасную истину, которой не могли поделиться. Каждый день приносил поток новой жизни.
Хизер после смены отправилась выпить кофе в больничное кафе и увидела знакомое лицо из прошлого. Она мгновенно узнала ее. Отворачиваться и делать вид, что они незнакомы, было поздно. Одна из матерей, чьи мальчишки играли в футбол. Перед тем как Зак бросил играть. Лиза… фамилию она забыла. Дружеское, жизнерадостное лицо. Она не видела ее много лет. Лицо Лизы засветилось, когда она увидела Хизер.
Некоторые переходили на другую сторону улицы, чтобы не сталкиваться с Хизер. Она видела это. Некоторые чуть ли не отскакивали. В буквальном смысле, словно то, что случилось с семьей Хизер, было мерзким и позорным. Эта женщина оказалась из смелых. Она не стала отворачиваться, прятаться или притворяться.
– Я очень расстроилась, когда узнала про Зака.
Она назвала его имя, даже не понизив голоса.
– Спасибо, – сказала Хизер. Она посмотрела на мальчика, стоявшего рядом на костылях. – А это, вероятно, Джастин?
Имя выплыло на волне воспоминаний о холодном воскресном утре на футбольном поле, и вдруг ярость так и взорвалась в ее груди, и объектом ее стал этот мальчишка, этот живой глупый мальчишка.
– Я тебя помню, – прошипела она ему. – Ты тот самый мальчик, который никогда не давал мяч Заку.
У него отвисла челюсть, он смотрел на Хизер с неприкрытым ужасом.
– Ты никогда не пасовал Заку! Почему? – Хизер посмотрела на Лизу. – Вы должны были заставить его пасовать!
Голос ее зазвучал неприлично громко для общественного места.
Большинство людей в такой ситуации извинились бы и поспешили прочь. Некоторые ответили бы: «Смерть вашего сына не дает вам права на грубость». Но Лиза, эта женщина, которую Хизер едва знала, женщина, которая (Хизер теперь вспомнила) как-то раз привезла ее детей к себе домой и накормила ланчем после того, как у Зака на футбольном поле случился приступ астмы, просто посмотрела на Хизер немигающим печальным взглядом и сказала:
– Вы правы, Хизер, я должна была заставить его пасовать.
И тогда Джастин, которому было девять лет, когда он играл с Заком, заговорил низким детским голосом:
– У Зака был отлично поставлен удар, миссис Маркони. Нужно было чаще пасовать ему. Но я так не любил расставаться с мячом.
Какую щедрость, какую доброту, зрелость проявил этот молодой человек. Хизер посмотрела ему в лицо – веснушки на носу, пробивающиеся черные усы над юным ртом – и увидела карикатуру на сына в последний день его жизни.
– Простите меня, – сказала она, ослабев и дрожа от раскаяния, и сразу ушла, не посмотрев больше им в глаза, не выпив кофе. Она опять направила злость не в ту сторону. Никто не виноват в случившемся, кроме нее.
– Змея ползет в траве, – сказал Яо.
Она видела себя в комнате Зака: вот она сидит одна, открывает ящик его прикроватного шкафчика. Хизер была той змеей, которая проползла в траве.
Было почти три часа дня, когда Фрэнсис с некоторым нетерпением спустилась в комнату для медитации, чтобы прервать молчание. Она не ела ничего существенного с прошлого вечера и сейчас была очень голодна. Когда отзвонил полуденный колокол, призывавший в столовую, Фрэнсис отправилась туда и обнаружила бокалы с коктейлями на приставном столике. На каждом из них были бирки с именами. Фрэнсис нашла свой и попыталась пить медленно и с чувством, но выпила все разом. В ее животе тут же началось громкое урчание, и она сконфузилась.
Она не то чтобы умирала от голода, но есть хотелось. Причем хотелось еды, соответствующей распорядку дня. Дома, в повседневной суете, можно легко пропустить один-другой прием пищи (однако она всегда с трудом понимала выражение «Я забыла поесть»), но здесь, особенно в период молчания, прием пищи был важен, чтобы поторопить день.
Фрэнсис пыталась отвлечься, читая в гамаке, но сюжет принял неожиданный поворот, и она не могла это вынести на пустой желудок.
Настроение у нее поднялось, когда она прошла в комнату для медитации. Электрический свет был выключен, лишь мерцали свечи. В комнате стояла прохлада, какая-то масляная горелка выжигала дурманящий туман, и музыка, от которой пощипывало спину, звучала через невидимые громкоговорители.
