– Да, Иван… – сказал Карсаков, когда они вошли в отель. – Завтра ты будешь на первых полосах всех газет!
Поддубный стоял в проходе под трибунами «Казино де Пари» в накинутом на плечи халате, переминался с ноги на ногу, нервно подрагивал мышцами, глядя на противника по другую сторону арены – высоченного атлета с красивой, рельефной мускулатурой и осиной талией, с невозмутимым надменным лицом.
– Не торопись, не иди сразу в захват заломя голову, – Эжен массировал шею Ивану. От волнения у него заметнее прорезался акцент. – Присмотри чуть-чуть, походи вокруг. Он хитрый борец, но левая рука у него немного слабая. Не дай ему работать правой, свяжи ее…
– Волнительно что-то, – Иван передернул плечами. – А у него вон, морда как каменная.
– Он хитрый, он тоже волнительный, но тебе не покажет. Он такой же борец, как те, кого ты борол в России. Может, немножко сильнее. Совсем чуть-чуть.
– Так там публика своя, – Иван искоса оглядел разодетых зрителей. – А тут…
Судья вышел на середину арены. Шум на трибунах стих.
– Чемпион Норвегии, северный Геркулес – непобедимый Ла-а-арс Нордгрен!! – по-французски объявил судья.
Зал взорвался овацией и визгом дам. Норвежец вышел на арену, приветствуя публику.
– Русский медведь, кубанский казак – Иван Под-д-дубный! – вскинул судья руку в другую сторону.
– Только не торопись! – последний раз напомнил Эжен, снимая халат с плечей Ивана.
Иван вышел на арену под свет прожекторов. На трибунах послышались жидкие аплодисменты. Русская делегация хлопала изо всех сил, пытаясь завести публику, но выглядело это жалко в тишине зала.
Борцы пожали друг другу руки и встали в стойку. Судья уже поднял руку, чтобы объявить начало схватки, но в этот момент кто-то из зрителей с галерки проорал что-то на весь зал. Трибуны взорвались хохотом, за судейским столом тоже невольно заулыбались, даже каменное лицо Ларса дрогнуло в подобии улыбки.
– Что он сказал? – настороженно обернулся Иван к Эжену.
Тот плутовски скосил глаза в сторону и сокрушенно покачал головой.
– Что он сказал, Эжен?!
– Он сказал: Ларс, грузи этот мешок с картошкой и быстрее заканчивай, – перевел Эжен.
У Ивана побелело лицо. Он исподлобья оглядел трибуны и уперся бешеным взглядом в соперника. Едва судья успел махнуть рукой, Иван бросился на норвежца, обхватил его за шею и повалил на арену. Тот пытался сопротивляться, но устоять под таким натиском было невозможно.
Трибуны, начавшие было подбадривать своего любимца, затихли.
Непобедимый Геркулес попытался на четвереньках, волоча насевшего на него по-медвежьи Ивана, выползти за пределы ковра, но Поддубный перехватил его поперек пояса.
– Мешок, говоришь, с картошкой? – сдавленным от напряжения и ненависти голосом прошипел он. – Я тебе покажу, как я мешки в порту грузил! – он поднял противника над головой и со страшной силой швырнул плашмя спиной об пол. Потерявший сознание Ларс замер на ковре, раскинув руки. В гробовой тишине Иван обвел тяжелым звериным взглядом трибуны и не оглядываясь пошел прочь с арены.
За его спиной зал в едином порыве вскочил на ноги, заглушая восторженным ревом объявление судьи о победе русского медведя…
Иван в черкеске и папахе, постукивая тростью по брусчатке, шел по солнечной парижской улице с Карсаковым и Друбичем. Многие прохожие оглядывались на него, узнавая. В некотором отдалении, то забегая вперед, то отставая, следовала стайка мальчишек, с восторгом разглядывая Поддубного. Поймав его взгляд, они разом пригнулись, выставив вперед скрюченные пальцы как когти, и зарычали по-медвежьи. Иван засмеялся, погрозил пальцем.
Следом подбежали три хорошенькие парижанки, защебетали разом, протягивая Ивану открытки – Поддубный в борцовском трико, кулаки в пояс, орлиный взгляд.
– Красиво. У меня нет таких, – обрадовался Иван, засовывая открытки в карман. – Спасибо, барышни!
Те защебетали громче.
– Чего им надо-то?
– Распишитесь, Иван Максимович, – сказал Карсаков. – И обратно отдайте.
– Зачем это? – насторожился Поддубный.
– Это называется – автограф, – терпеливо объяснил Друбич, подавая ему золотую ручку. – На память.
Иван пожал плечами и старательно вывел каракулями свою фамилию. Барышни чмокнули его в щеки, засмеялись и побежали дальше. Иван невольно оглянулся вслед.
– Привыкайте, Иван Максимович, – улыбнулся Карсаков, закуривая папироску. – Это слава. Самая желанная дама сердца, ради которой готов на все. А она капризна, как светская львица, требует все новых подношений, непостоянна и ветрена и без сожалений уходит к более удачливому сопернику… – он щелкнул пальцами, останавливая мальчишку-газетчика, взял у него пару свежих номеров. – «Русский медведь покорил Париж»… «Кто остановит русского медведя?»… – прочитал он заголовки. – Обратите внимание – весь Париж обожает Поддубного, и весь Париж втайне ждет его поражения, чтобы возвести на пьедестал нового героя и ему поклоняться….
– Во! – продемонстрировал Иван вокруг увесистый кукиш. – Не дождутся!
– Ива-ан Максимович… – укоризненно протянул Карсаков. – Мы в Европе все-таки, не на хуторе…
