У каждой из трех огромных дверей, ведущих в зал, паству встречали двое — женщина в развевающемся белом одеянии и мужчина, одетый, невзирая на холод, в белый летний костюм. Привратники щеголяли розетками из белых ленточек и застывшими, хотя и дружелюбными, улыбками. Мужчина, который приветствовал Вулфа Харригана, оказался на удивление молод — чуть за двадцать — в отличие от двух других, пожилых, степенных и дородных. Женщины походили на участниц какой-нибудь швейной гильдии “Сойерс-Корнерз” или литературного общества.
Молодой человек просиял — он, несомненно, узнал Вулфа.
— Хорошо, что вы сегодня здесь. Предстоит кое-что особенное.
Он напоминал магазинного администратора; казалось, сейчас он добавит: “Новинки в третьем отделе”.
— Особенное?
— Да. Мы призовем Девятью Девять. — Улыбка привратника еще расширилась. Мэтт мысленно назвал ее ангельской. Не улыбка, а сплошное сияние.
Она озаряла круглое лицо, так что взгляд автоматически переходил на плечи в надежде увидеть распахнутые крылья.
— Лучшие места на балконе, — добавил молодой человек.
— Что такое Девятью Девять? — поинтересовался Мэтт, пока они поднимались по лестнице.
— Так я и сказал Бесси, — донесся из-за спины голос. — Я сказал: “Ничего удивительного. Берешься печь яблоки, так не суй нос, куда не надо”.
— Увидите, — ответил Вулф. — На самом деле я не удивлюсь, если… Впрочем, посмотрим.
— Не втягивайте нас, вот что я скажу. Хотят поднять бучу во всей Европе, ну и пускай себе подымают, только нас не втягивайте.
— Я уже сорок лет голосую за демократов, но если для Джорджа Вашингтона было достаточно двух сроков, значит, достаточно и для любого другого…
— Кэрри, ты подожди, пока сама ее не увидишь! Как я сказала тете Мейбл, именно так моя Лилиан…
Мэтт испытывал разочарование. Происходившее было чересчур заурядно. Это он слышал каждый день в своем убогом отеле на Банкер-Хилл. Даже потрясающая игра лучей в огромном зале не могла преобразить старую добрую компанию провинциалов — приезжих со Среднего Запада. Честных, непритязательных, типичных американцев.
Органист тихонько импровизировал на тему “Деревьев” и “На рассвете”. Мэтт любовался блаженной улыбкой на лице крашеной блондинки весом в двести фунтов в вылинявшем домашнем платье, когда вдруг почувствовал прикосновение чьей-то руки и обернулся.
— Я тебя узнал, парень, — сказал сидевший справа пожилой мужчина.
Мэтт ухмыльнулся и пожал соседу руку. Фред Симмонс был одним из старейших обитателей отеля “Крылья ангела”, и Мэтт частенько сиживал с ним в вестибюле. Фред, вышедший на пенсию бакалейщик из Айовы, как Эйб Мартин[9], сочетал в себе доброту и грубоватый здравый смысл.
— Хорошо, что ты здесь, — продолжал Симмонс. — Молодежи у нас маловато. Слишком заняты, наверное, своими потанцульками, а те, которые не танцуют, устраивают всякие там конгрессы. Приятно видеть, что хоть кто-то из молодых еще интересуется духовной жизнью. Ты часто сюда ходишь?
— Сегодня впервые.
— Правильное время выбрал, сынок. Я слышал,
— А что такое…
— Ш-ш, — сказал Симмонс.
Органист играл “Сладостную тайну жизни”, видимо намекая, что шоу начинается, потому что в зале воцарилась относительная тишина. За занавесом мелодию подхватил высокий тенор.
На последней ноте радужный занавес раздвинулся. Сцена была пуста, но из-под колосников на белые стены лились разноцветные, изменчивые потоки света. Слева на авансцене стоял столик, а на нем — самый обычный графин с водой. За столиком сидел пухлый пожилой мужчина, похожий на отошедшего от дел директора маленького банка. А в центре сцены ждал Агасфер.
— Это он, — прошептал Фред Симмонс.
Но Мэтт и так догадался, хотя раньше никогда не видел Агасфера. Этот человек владел сценой и всей аудиторией. Правда, понять, как же он на самом деле выглядит, было еще труднее, чем в случае с сестрой Урсулой. Лицо проповедника скрывала черная широкая борода в ассирийском стиле, а тело полностью пряталось под знаменитым желтым одеянием.
Оно не было золотым, шафрановым, лимонным или цвета хрома. Оно было абсолютно и недвусмысленно желтым, чистым, стопроцентным, отвратительным воплощением основного цвета. Ни вышивки, ни каббалистических знаков, ни какого-либо стиля, отраженного в покрое. Желтое одеяние — и точка.
Рукава полностью закрывали руки, а благодаря желтым перчаткам казалось, что они даже длиннее кончиков пальцев. Никаких накладных плеч, одни лишь свободные линии, и никакого пояса, чтобы помешать одеянию каскадом ниспадать до земли. Над плечами возвышался капюшон, завершая маскировку. Не считая капюшона и бороды, публика видела только нос, который, по крайней мере, явственно подтверждал национальную принадлежность Агасфера, и глубоко посаженные глаза, окруженные черными тенями.
Мужчина, сидевший за маленьким столиком, встал.
