Ей намного интереснее снова вернуться к красивой даме, которая держится неестественно прямо, с лицом, обращенным к выходу. У нее короткие волосы, и видно, что сзади на шее у нее коричневое родимое пятно. Из тех, которыми природа случайно награждает некоторых людей. В начальной школе Софи училась с девочкой, у которой такое пятно было прямо посреди лица, на весь нос. В общем, эта девочка была ничего, симпатичная, но тем не менее все ее жалели. Такие пятна называют винными, из-за их цвета. Но Софи и ее подружкам больше нравилось название «горбачев». Это была фамилия президента Советского Союза, который был как раз перед тем, как там все рухнуло, и вот у него на лбу было точь-в-точь такое же винное пятно. Очень скоро все забудут, кто такой Горбачев, и у Софи будет выбор: вернуться к старому всем известному выражению, или набраться смелости и заставить всех поверить, что «горбачев» – это научное название такого дефекта кожи. И Софи уже знает, что выберет второе решение. А что? Может, в далеком будущем люди будут с легкостью использовать это слово, уверенные, что горбачев – просто название заболевания, такое же, как плоскостопие или сколиоз.
Красивая дама, похоже, совсем не комплексует из-за своего «горбачева». Иначе, она носила бы платок вокруг шеи, или, еще проще, отпустила бы волосы подлиннее. Но она, наоборот, полностью открывает шею, будто хочет, чтобы ее родимое пятно было лучше видно.
Может быть, оно нравится ее мужу?
Как тот шрам на локте у Людо. Он совсем его не портит, нет. Даже наоборот. Софи любит разглядывать этот белый шрам, память о падении с велосипеда. Она часто его гладит. А однажды она даже его поцеловала. Это было в тот день, когда она настояла, чтобы они с Людо разделись догола. Все происходило на лестничной клетке в доме ее родителей. Помнится, Софи не могла унять дрожь – и от возбуждения, и от страха. Она уговаривала себя, что никакого риска нет: обычно жильцы пользуются лифтом, но тем не менее ей казалось, что именно сегодня лифт сломается, и все соседи будут идти мимо них. Она напряженно вслушивалась в движение кабины, и они вынуждены были спешить. Даже слишком. Людо достиг наслаждения почти сразу, а она – вообще нет.
А еще, потом очень неловко было одеваться. Тогда-то Софи и поцеловала его шрам, словно желая поцелуем исцелить рану. В ответ, он крепко ее обнял. Она вдруг испытала неизвестное чувство, которое пронзило ее до самой глубины, и даже дальше, выходя за пределы тела и сознания. Это было не то, чтобы удовольствие. Намного ярче и сильнее. И в нем было что-то грустное. Это чувство было значительнее, чем просто удовольствие. Разница примерно та же, как между скрипкой и виолончелью. И вот тогда, на лестнице, была виолончель. У Софи не было ощущения, что она отрывается от земли и летит, как при звуках скрипки, или как от чувственного экстаза. Ей просто хотелось плакать. Плакать от счастья.
Четыре секунды…
Эммануэль резко поднимает голову. Неужели он заснул? Он глотает слюну и чувствует, что его рот влажный. Видимо, с ним опять произошел провал.
Обычно это длится не дольше нескольких секунд, но он еще никогда не отключался полностью, как сейчас. Эммануэль уверен, что если в один прекрасный день это случится с ним на ходу, он упадет как подкошенный. Собственно говоря, это не было болезнью, и он точно знал, что это не эпилептические припадки. «Не бывает ли у вас недержания?», – тут же спросил его доктор. Но стоило Эммануэлю ответить: «Нет, никогда», профессор, казалось, утратил к нему всякий интерес. Эммануэль пожалел, что не рискнул ответить «Да», или даже «Да, часто», чтобы предстать перед доктором в более привлекательном свете. Он давно заметил, что в области медицины чем хуже, тем лучше: серьезное заболевание открывает исследователям дорогу к научным публикациям, к участию в конференциях, к Нобелевской премии. Его отрицательный ответ, поспешный, напрасный и даже отчасти невежливый, оставил его с кучей неразрешенных проблем. Особенно Эммануэля беспокоит этот приток слюны. Из-за него он выглядит, как деревенский дурачок, и мог бы потерять последние остатки самоуважения, если бы и так не был начисто его лишен.