Там, наверху, Поль вытирает бритву белым бумажным платком и кидает его в яму. Этот запятнанный кровью платок летит, медленно кружась, как опавший лист, и приземляется ему на грудь. Затем Поль не спеша складывает бритву, прячет ее во внутренний карман куртки и берется за лопату.
Он уже не видит Поля так ясно, как раньше, но это не оттого, что земля попала ему в глаза. День сменился ночью, словно наступило солнечное затмение, когда птицы на лету врезаются в стены. Все исчезает: небо; шорох лопаты, вонзающейся в землю; его представление перед Советом; будущие задания; обучение неофитов; гордость папы.
III
ГАДЕС
Когда пожарные прибыли на перрон, я, кажется, все еще неподвижно сидел на скамейке. Припоминаю блестящую каску, амуницию из плотной кожи – самый настоящий рыцарь Круглого стола в доспехах склонился надо мной.
– Все в порядке, месье? Вы не пострадали?
Я ясно слышал каждое его слово и осознавал, что эти слова складываются в осмысленную вопросительную фразу, но я никак не мог понять, что она означает. Наверное, у меня был совершенно дурацкий вид, потому что он повторил с мягкой настойчивостью и истинно ангельским терпением:
– Вы не ранены?
– Нет. Это произошло там, в туннеле.
– Хорошо. Не оставайтесь здесь.
Я кивнул головой, и он отошел от меня. Я не знал, как мне встать и как заставить себя преодолеть это поле битвы, серое от пепла, дойти до выхода, там, возле светящихся панно, сейчас покрытых пеленой, словно зеркала в доме покойного.
Какой-то человек подошел ко мне и спросил мое имя и адрес. На нем не было ни каски, ни экипировки. Он скорее был похож на агента полиции. Да, наверное, им и являлся. Он записал в свой блокнот все, что я ему сказал.
– Вас вызовут.
– Для чего?
– Как свидетеля.
– Но я не был ничему свидетелем, я вообще ничего не видел.
– Вас вызовут.
Определенно, это был полицейский. Я хотел задать ему еще один очень важный вопрос, который жег мне губы, но никак не мог его вспомнить. Однако он уже ушел. Я увидел его неподалеку – он остановился около следующей статуи из пепла.
***
Я выбрался на поверхность. Наверху разворачивался фильм-катастрофа. Везде спецтранспорт – белые машины скорой помощи, красные машины прочих служб. Были и обычные автомобили, но с мигалками на крышах. Синие лучи пронзали пустоту, словно призывы о помощи. Особенно странным было отсутствие звуков. Я ожидал услышать крики, стоны, сирены, но вокруг царил только непрерывный грохот, довольно низкий, который производил впечатление глубокой тишины.
Мне необходимо было с кем-нибудь поговорить.
Точнее, мне надо было поговорить с Сандрин. Я не мог отделаться от смутного чувства, что именно мы стали причиной этой трагедии. Если бы мы не назначили здесь свидание, катастрофы не произошло бы. Я подумал, что хуже уже не будет, если я сейчас ненадолго отвлеку Сандрин от ее сборов. К черту нашу договоренность насчет того, что я должен на время испариться.
Помню, у меня словно гора свалилась с плеч.
Однако прежде чем позвонить Сандрин, следовало поточнее узнать, что же произошло. Я подошел к одной из машин, все двери которой были широко открыты. Агент полиции в штатском посмотрел на меня, будто увидел призрак, и вместо ответа задал встречный вопрос:
– Вы были там?
– Да, но я ничего не видел.
– Вы оставили свои координаты?
– Да, но…
– Это бомба. Больше мы ничего не знаем.
Я растерянно его поблагодарил.
Звонить Сандрин теперь не было необходимости. Это не несчастный случай. И злой рок здесь ни при чем. А значит, и мы тоже.
Тем не менее, я открыл стеклянную дверь первой из телефонной кабинок. Там было три будки, соединенные вместе. И все три были не заняты. Мне показалось странным, что в такой момент ни у кого не возникло желания – потребности – позвонить. Я даже засомневался, не во сне ли я все это вижу. Довольно глупо, но я ущипнул себя за щеку, чтобы проснуться – но нет, я не спал. Впрочем, несколько человек стояли на эспланаде, почти на равном расстоянии друг от друга, как деревья в саду, прижимая к уху мобильные телефоны.
После двух гудков я дозвонился до нашей квартиры. Нас не было дома, ни меня, ни Сандрин; мне предложили оставить сообщение, и мы обязательно перезвоним мне, как только вернемся. Я сказал, что это я; я несколько раз повторил имя Сандрин, чтобы она оторвалась от своего занятия и взяла трубку. Затем я представил себе, как мой голос раздается в пустой квартире. Я повесил трубку и решил вернуться домой. Сандрин, должно быть, страшно разозлится, увидев меня. Что ж, тем хуже. Наверное, она вышла на минутку отнести вещи в машину. А может, она даже сочтет, что я появился очень кстати, чтобы помочь ей разорять уют нашего мира, созданный за двадцать лет жизни.
***
В квартире Сандрин не было. Она сюда даже не возвращалась. Все вещи были на тех же местах, что и утром, когда мы уходили.
Меня захлестнула надежда, но это чувство быстро прошло, сменившись раздражением.
