Самым трудным было в конце дня возвращаться домой. Обычно я всеми силами оттягивал это испытание. Я ужинал в каком-нибудь кафе, потом бродил по улицам, переходил из бара в бар и оказывался дома уже ночью, чтобы завалиться спать, не зажигая слишком много света. Теперь в квартире царил беспорядок, но я не пытался с ним бороться, потому что он создавал хоть какую-то иллюзию незнакомого места.
Я больше страдал от отсутствия Сандрин, чем от ее смерти. В глубине души я не верил в ее гибель. Она меня бросила, а все остальное было просто дурным сном, ниспосланным мне, чтобы поселить в моей душе печаль. Но напрасно: как раз печали у меня не было. Ну, то есть того чувства, которое люди обычно испытывают, когда теряют своих близких. Нет, не похоже, чтобы я был опечален. Я был зол – это да. На Сандрин. На себя. На эту глупую идею назначить свидание именно в этом месте и в это время. Даже на ЗЕВСа, который тогда меня словно околдовал. Смертным всегда следует остерегаться божественных чар.
Я почти желал испытать эту скорбь, ускользавшую от меня. Мне казалось, что она поможет мне снова обрести душевное равновесие. Поэтому я набрал номер, который оставили мне полицейские. Мой звонок несколько раз переводили (в паузах звучала веселая музыка), и в конце концов я узнал голос Стриженого. Закончив разговор, я поблагодарил его и повесил трубку. После чего я попытался осмыслить то, что он мне сказал.
На мой первый вопрос он ответил так:
– Мы вас не вызвали потому, что с нами связалась семья жертвы. Они прочли сообщение в газете, и ее брат по собственной воле пришел ее опознать. Впрочем, это было не сложно благодаря родимому пятну на шее, о котором вы нам сказали, и наличие которого подтвердил этот господин.
И на второй вопрос:
– Тело забрали. Ее должны были похоронить в провинции, в семейном склепе.
Я представил себе Сандрин, такую безучастную, в окружении всех этих призраков прошлого, о которых она прежде и слышать не хотела, сопровождаемую целым кланом залитых слезами родственников. Тех самых, которые ее на порог не пускали после того, что она сама, смеясь, называла «великим расколом в восемнадцать лет», предпочитая, однако, никогда не говорить о душевных ранах, полученных в результате этого рывка к независимости.
Мне кажется, что только сейчас я осознал, что Сандрин на самом деле умерла. Что ее тело разрушилось, а душа отлетела. И только сейчас началось мое горе.
А еще, тем вечером я внезапно испытал желание спуститься в метро.
Выйдя из бюро, я, вместо того чтобы слоняться по улицам или приступить к ежедневному обходу баров, направился к станции Насьон и, оказавшись на перроне, уселся на то же самое место, которое я занимал в день, когда видел Сандрин в последний раз. Или не видел: она же не явилась на свидание. Хотя нет, все-таки видел – ведь в конечном счете она была там. Она пришла. Пришла, чтобы умереть. Практически на моих глазах. Может, она хотела меня в чем-то упрекнуть?
И впервые с тех пор, как мир остановился, я что-то почувствовал. Мне показалось, что я нашел свое место. Мне даже стало легче дышать. С моих ног словно упали чугунные гири. Моя жизнь наконец вошла в нормальное русло.
Я заплакал. И плакал долго.
Я просидел в метро до закрытия и смотрел, как пассажиры прибывают на станцию, ждут поезда, садятся в вагон, выходят, смеются, разговаривают – как будто Сандрин не умерла. Как будто однажды днем молодой человек в желтой куртке не заложил бомбу и от взрывной волны моя голова не пошла вразнос.
***
Я вернулся туда на другой день, и все следующие дни тоже. Находиться там стало для меня необходимостью, такой же, как потребность в сне. Я садился на свое место и словно становился невидимым.
Так продолжалось до вчерашнего вечера. Хотя это могло бы длиться намного дольше. Годы. Но, как бы то ни было, все имеет конец, рано или поздно.
И он настал вчера вечером.
Впрочем, этот вечер ничем не отличался от других, что сменили друг друга с тех пор, как расследование было прекращено.
Когда я узнал, что дело закрыто, я больше не мог довольствоваться созерцанием того, как люди садятся на поезда и сходят с них. Я обязан был продолжить расследование.
Потому что я был единственным, кто знал. Я видел, как тот парень вышел из вагона в самую последнюю секунду и без своей сумки. У этого молодого-человека-со-спортивной-сумкой ничего не было в руках, когда он шел по платформе к выходу. Это был он. И, возможно, он намеревается провернуть свой трюк еще раз, почему нет?
