Почему у него такое отрешенное лицо, в утонченных чертах — какая-то застывшая жесткость, а глаза — почему они такие потерянные, в них — страх?
— Так вот что иногда мелькает в твоих глазах, Варда! Это — страх? Ты — знала?
— О чем ты, любовь моя, песня моя?
— О наказании, — мерно, неестественно ровно. — За нарушение Замысла. Ничто не должно нарушить его… Больше ни с кем так не будет…
— Но кто?.. Что случилось?
— Ауле… Он больше не будет. Если Единый так карает за нарушения, значит, они воистину — Зло, и такого быть не должно. Никогда. Ведь Он — благ и любит… нас, Арду. Любовь — хранящая. Отречься от любви — ради любви… Жертва…
Его глаза горели синим огнем — и показались безумными.
— За что?
— За нарушение… Значит, так надо. Значит, никто больше не посмеет — я не допущу.
Его власть росла. Никто и ничто не могли возразить ему. Как можно: он беседовал с Единым… И становился все жестче. Что-то хищное появилось в точеных чертах. По-прежнему насмешлив и любопытен — но глаза словно льдом затянуло.
Они сотворили майар. Часть себя, души, мыслей — желание, суть, «те-кто-мы». Первый — открыл золотые глаза, хрупкий, тонкий, легкий — живая Песня. Они не обсуждали, каким ему быть, — просто создали. Словно увидели — им уже такими не быть. И снова что-то кольнуло. Сходство — болезненное, надрывное — и обреченность. Разве такое может быть? Все же будет хорошо…
Не думать — быть. Они собирались в Лориэне и пели, плясали, смеялись. Почему ей все казалось — исступленным? Почему они — будто спешат спеть… успеть… допеть… «Манвэ, чего ты боишься?» — «Что ты разлюбишь меня, — с усмешкой. — На самом деле, — уже серьезно, — нет… ничего… сам не знаю… Все так ломко…»
Рухнули столпы. Мелькор. Она понимала, почему. Не могла позволить понять это — остальным.
Могла дать — увидеть — то, что знали он и она. Отступник и Хранительница.
— Надо сделать что-то, не привязанное к земле. Свет должен быть с неба. Такой, что ничто и никто не потушит…
Лицо Манвэ было задумчивым, отрешенным, мечтательным каким-то. Страх сжал душу цепкими холодными когтями — он… догадывается? Узнает? Спросит… Как объяснить умолчание? Разве он потерпит — ложь?
Она воззвала — в ужасе близкой потери:
— Я же ничего не говорила. Клянусь… любовью…
— Будь осторожна. Подумай, что делать. Я верю, что ты придумаешь правильно.
— Но… можно, я создам… похожее на То… и дам чуть-чуть увидеть…
— Ты правильно поняла Меня! Похожее оградит от поиска образца. Ты защитишь подобием, созданным тобой, от того, что запретно. Тогда никто не поверит Отступнику. Это станет твоим Творением. Щитом Арды. Помни, ты — Хранительница Мира.
Счастливо-изумленные глаза:
— Как это прекрасно… Я так и представлял это… почти. Ты удивительная — кто создал бы такое? О Элентари, моя Звездная Королева…
— Я рада, что тебе понравилось, любимый… А это — для тебя. Мой венок…
Потом это назвали — Валакиркой.
Больно — каждый раз видеть восхищение в любимых глазах — и лгать…
«Поделилась» — крошечным кусочком, подделкой — словно дитяти неразумному игрушку подсунула. Ему, Слагающему Песни…
Все исступленней и горше — любовь… Все реже — бесшабашные полеты…
И потерялась в Эндорэ их Песня…
Все жестче становилась хватка, подобная хватке орлиных когтей, — «никто больше…».
Владыка, не знающий слабостей.
Владычица, не знающая сомнений.
Властители Арды, Хранители Замысла.
Открыв глаза, Златоокий увидел два склонившихся к нему лица, казавшиеся совсем схожими в тусклом освещении покоя.
— Зачем ты… опять усыпил? — обратился он к одному из них.
— Чтобы ты еще во что-нибудь не влез хотя бы в ближайшие пару часов, — ответил другой, тряхнув полуседыми волосами.
— Так нечего будить было. Ну хоть сейчас — и на том спасибо. А то спать, когда такое творится… — Златоокий уселся на ложе, кутаясь в плащ, оставленный Манвэ, и подобрав под себя ноги.
— Ах, как интересно! — прошипел Манвэ, закуривая.
— Ну почему я должен оставаться в стороне?
— А что ты можешь сделать? — развел руками Мелькор. — Ты же видишь, что происходит. И не только видишь — тебе мало?
— Тем более, — мотнул головой майа. — Если я уже «засветился», так куда я денусь?
— Никуда. И через тебя будут пытаться влиять. Ты, видимо, не понимаешь, что это такое, — нахмурился Черный Вала.
— Вот еще! Манвэ поступит так, как сочтет нужным. — Златоокий покосился на отстраненно дымящего Короля.
— Да, поступлю! — бросил Манвэ. — Я всегда поступаю, как полагаю необходимым, и никого не щажу. Просто хотел оградить свой взор от неприятных зрелищ. — Он надменно вскинул бровь. — Мог бы и сам сообразить: если ты не будешь вертеться у меня под носом, то не будет смысла тебя трогать. Единому нужен я.
Мелькор мрачно покачал головой — перед Войной Гнева он вытолкал Ортхеннэра из Аст-Ахэ по подобным причинам. Как же они с Манвэ все-таки похожи…
Златоокий, нахмурясь, сложил руки на груди:
— Но если с тобой что-то случится, то мне легче не будет.
— С глаз долой — из сердца вон, — отчеканил Манвэ. — Отгорожусь.
— Не отгородишься, — неожиданно сказал Мелькор. — Я тоже на это надеялся, когда Гортхауэра прогнал — перед войной. Никакого проку.
