В глубине сознания раздалось тихо, но отчетливо: «Дай им еще одну возможность раскаяться и отречься — они не должны умереть быстро; может, боль и близость смерти отрезвят их и они успеют спастись — не проходя Залы?»
Темнели фигуры на склоне Таникветиль, ветер шевелил волосы… Он видел их глаза, слышал их мысли, сплетающиеся в одну: «Мы не сможем жить — так…»
Он потянулся к ним, пытаясь понять, боль хлестнула, не давая сосредоточиться, но главное он уловил — выбор. Окончательный. В последний раз их взгляды встретились — и понимание искрой скользнуло меж раззолоченным троном и белоснежным склоном высочайшей горы Арды. Они не могут жить — и не будут.
Кажется, о чем-то просила Ниэнна, что-то сказал Мелькор… Он не слышал. Его мысль дотянулась до кружащих в небе орлов, его сотворенных, его свидетелей:
«Убить. Быстро. Сразу».
И крылатые тени ринулись к замершим на склоне фигурам… Они умирали — почти мгновенно, и неестественным глянцем алела на снегу кровь сонных артерий.
«Спасибо…» — донеслось до него вместе с почти затуманенным взглядом. И в то же мгновение взвился стеклянно-огненный смерч над Мелькором, раскололся кровавыми каплями, и жизнь покинула тех, до кого не успели долететь орлы.
Огромные птицы долго чистили клювы, погружая их в алмазную пыль и дробя лед…
«Зачем ты убил их? К вечеру они бы раскаялись… Твое нетерпение…»
«Прости, Отец, я виноват… Я не смог — они не покаялись бы, и… им было слишком больно…»
«Тогда все же покаяние было возможно… Ладно, что уж теперь… Впредь будь терпеливей».
«Накажи меня, Отец…»
«Я.прощаю тебя — но впредь будь тверже, дабы не пострадала Арда от твоих чрезмерных мягкости и впечатлительности…»
Он вышел на площадку — самую высокую во дворце, готовясь взлететь и нестись — бешено, не разбирая дороги, и пусть ветер сметет этот день…
Воздух привычно подхватил его и… — он понял все. Резко. Окончательно. Он никогда не взлетит. Небо больше не для него — исполнителя, отдавшего приказ убивать.
В бесконечно-недоступной вышине прощально звенели недосягаемые — навсегда — звезды…
— Ты поступил правильно, ты во всем прав… Ты — свет, хранящий все сущее, тяжела твоя ноша, но не опускай рук — в них Арда… Я помогу тебе.
Ласковые прикосновения, нежно, осторожно размыкающие остывающий обруч… Неужели — простил, и все будет хорошо? И боли — не будет!.. И — памяти?!
— …Только покой…
— …Только покой…
Не быть. Зачем? — нечего хранить. И так уже ничего не осталось…
— Ты исцелишься — спи, забудь…
…Как тепло и легко… Уснуть. Забыть. Не быть.
— Манвэ! Брат, очнись… вернись! Обжигающе-холодные прикосновения вырвали из мягкого тумана, словно клинками вспоров уютный кокон, почти скрывший все, бывшее прежде доступным зрению.
Зачем? Еще немного, и его бы не было…
Не было?! Нет, был бы — иной, снова послушный Высшей Воле, исправленный, исцеленный — от боли, от горечи, от мучительных воспоминаний… Безупречный исполнитель — без страха и упрека. Стал бы — наново заточенный инструмент, которым еще можно пользоваться. Стал бы таким, каким и видит его Валинор уже почти четыре эпохи… А любовь? Но он любил бы отныне то, что дозволено любить… И расправился бы с теми, напомнившими, что он не просто орудие?! Нет!
Собрав остатки сил и воли, Манвэ рванулся, но стальные путы, покрывшиеся было чуть ли не нежным и мягким пухом, крепко держали. Ах, так?! Воспоминания снова накатили бешеным валом, и словно резкий порыв ветра разметал клочки нежного тумана…
И он услышал голос — тот же, что так ласково уговаривал забыть, теперь звенящий от ярости и обращенный не к нему:
— Наглец! Как ты посмел встать на Моем пути?!
— Это не в первый раз — ты удивлен? Оставь Манвэ в покое!
— Я дам ему покой — без твоих советов!
— Покой беспамятства?
— Не тебе указывать, что лучше для Моих сотворенных! Всюду, где ты появляешься, ты сеешь смуту и разлад, искажая творение, опутывая ложью тех, кто услышал тебя!
— Ты знаешь, что я не лгу.
— Ты несешь зло и смерть, ты не в состоянии даже понять, что делаешь. Ты посмел совратить того, кого Я благословил, чтобы хранить Свет от твоего лиха!
— Дорого обошлось ему Твое благословение!
Спор, разыгравшийся в его сознании, мучительно отдавался в висках, сотрясая, казалось, все существо. Ничего не сказать — беззвучие оглушало, сжав в своих мягких, цепких лапах, бесшумно стиснувших горло… Знают ли спорящие, что он слышит?
— Тебе-то что за дело до него?!
— Он мой брат.
— Вот как? Вспомнил? Что же ты раньше это не вспоминал, разрушая то, что творили под его руководством другие твои братья и сестры?!
— Мы не смогли договориться — и в этом не только и не столько моя или их вина…
— А сейчас ты просто боишься, что он, стряхнув твое наваждение, низвергнет тебя с твоими прихвостнями туда, откуда по недоразумению вытащил.
— Нет, не боюсь — представь себе. Меня трудно уже чем-то запугать.
— Так в чем дело? Куда и зачем ты лезешь?
— Я же сказал — он мой брат. Младший. И мне не нравится, когда с ним так обращаются.
