Первое книжно-школьное детство и второе – лесное, сплетались между собой. Они вошли в меня, нераздельны, неотделимы.
Но было ещё третье детство – захватывающее, стыдное, а потому – тайное. Третье детство застыло во мне, как мушка в янтаре, почти не проявлялось, лишь порою лёгонько пощипывало в животе и будило Демона. Оно было самым любимым моим скелетом в шкафу, поскольку вспоминалось гораздо чаще двух остальных.
Началось третье детство в блаженное дошкольное время. Тогда меня надолго к деду в лес не отпускали, и я на летние каникулы уезжал к отцовым родителям в село.
Жизнь там была вольготная, райская. Кем-то установлено, что в мире мальчиков рождается больше, чем девочек, но третье детство грубо попирало такое соотношение. В бабушкином переулке на краю села я оставался единственным мальчиком на шесть девочек от пяти до десяти лет – и местных, и приезжих.
Разумеется там были другие дети – постарше, но малышню они к себе не допускали, а нам того и не хотелось. Разве что старшая из местных девчонок, тогда уже десятилетняя Алка, намазав губы огрызком мамкиной помады, крутилась поблизости курящих подростков. Внимания они на пигалицу не обращали, а то и прогоняли стыдными словами.
Так у нас образовалась своя ватажка. Верховодила всё та же Алка, называвшая себя королевой. Она жила с матерью-алкоголичкой и не по возрасту была посвящена во многие взрослые секреты, которыми порой делилась, загадочно закатывая глаза. Впоследствии Алка стала виновницей будущих стыдных приключений, приведших к разгону ватажки, но это было потом, когда я второй класс закончил.
А до той поры мы, уподоблённые неискушённым ангелам, предавались детским забавам, определенным возрастом и пытливой детской природой: бродили окрестными лугами за селом, плели венки, строили домики из песка, ловили рыбу и головастиков на болоте.
По Алкиному хотению в той идиллии присутствовали некоторые опыты постижения нашей половой принадлежности, но были они невинны и лишены порока, осознание которого наполняло бы их взрослым смыслом.
Будучи в ватажке единственным мальчиком, я стал объектом девчачьих исследований. Нагулявшись, мы шли в одно из наших тайных мест, где играли во врачей, в папу-маму или трогания, к которым всё и сводилось.
По команде Алки мне сдёргивали шортики, укладывали на спину, гладили и щекотали травинками, пока не затвердеет писюн. Потом девочки с ним игрались: шатали, сжимали, пробовали упругость. Их это забавляло, а мне было стыдно и больно (особенно первые разы), но приятно необычной приятностью.
Каждый раз, когда меня валили на землю, я притворно упирался и визжал, но мне очень нравилось так играть. Когда девчонки увлекались куклами, не обращали на меня внимания (особенно, в отсутствие Алки), я сам их задирал, валял домики, чтобы они принялись меня мучить. Но они – дурочки с переулочка – того не понимали, обижались. Потому особенно я любил, когда с нами игралась Алка.
Мне тоже разрешалось трогать девочек. Они того хотели даже больше, чем меня трогать. Но я стеснялся, никогда первым не приставал и отваживался лишь по настоянию Алки, которая выбирала мне жену. Как правило, себя саму.
А ещё Алка по секрету рассказывала совсем стыдное. Рассказывала, будто взрослые целуются письками, когда у них любовь: ложатся друг на друга и всовывают хлопчачью в девчачью. Раз мы с Алкой такой поцелуй пробовали, но у меня не получилось – писюн гнулся, не всовывался, а потом сморщился. Алка сказала, что я ещё маленький, не дорос даже до пионера, как она.
Я обиделся. Решил, что когда пойду в школу и стану пионером – у меня обязательно получиться. В ту пору я считал, что все дети в своих ватажках трогаются и целуются, но не рассказывают взрослым.
Мы тоже не рассказывали. Понимали, что взрослым об этом знать не следует. По настоянию Алки мы поклялись на смерть хранить нашу тайну, запечатав обещание на подорожнике оттиском проколотого кровавого мизинца.
Змеем-искусителем, нарушившим мою монополию на девчачьи ласки, стал Сашка, который приехал в село к бабушке. Я тогда уже второй класс закончил. Мои подружки тоже повзрослели.
Сашка был из Киева. Его бабка до этого жила в другом селе. Но у деда Степана, нашего соседа по переулку, умерла жена, вот и взял себе другую – Сашкину бабу. Так и привела его судьба в наши края.
Было на то время Сашке лет пятнадцать, может больше. Симпатичный и хулиганистый – такие всегда девчонкам нравятся. А тут ещё из столицы!
Он сначала с одногодками местными хотел подружиться, но что-то у них не заладилось: рассорились, подрались. Дед Степан даже разбираться ходил. После этого Сашка ко мне стал захаживать, но так, без интереса – мне только десятый шёл.
