В том мире взрослых книг моему пытливому сердцу настало раздолье! Дух захватывало от общения с людьми прошедших времён, которые, как Декарту, сообщали лучшие свои мысли. Пьянея от книжного духа, я бродил меж высоченных полок, вынюхивал, доставал понравившуюся книгу, порою подставляя особую лесенку, раскрывал наугад, зачитывал пару абзацев. А затем, млея от восхищения, откладывал в специальное лукошко, как отобранную, которую хочу прочитать, потому, что непрочитать её невозможно!
К закрытию библиотеки я еле тащил тяжёленную корзину, наполненную двумя десятками избранных. А затем, сидя возле библиотекаря, разрывая сердце, выбирал заветные шесть, чтобы записать и взять домой. Здесь, как и в детской, больше шести не давали.
Поначалу библиотекарша взрослой библиотеки относилась ко мне с удивлением и опаской: почему странный мальчик ходит полдня между полками, листает, нюхает? Но особенно невзлюбила меня, когда пришлось взять без проса неразрешённый и вредный для детского ума «Декамерон». Записать в абонемент его отказалась, да ещё пригрозила сообщить в школу и отцу, какими книгами интересуюсь в пятом классе: все, мол, в таком возрасте о межзвёздных полетах читают да путешествиях, а он – бесстыдник! Я тоже читал о полётах и путешествиях, но страх как хотелось разузнать подробности о соловье в руке юной Катерины, которого обнаружил, пролистнув несколько недозволенных страниц.
На следующие выходные пришлось запрятаться за полками и сунуть толстенный жёлтый том в склизкой суперобложке за пояс. Но поскольку в ту пору я фигуркой походил на мультяшного Маленького Принца, то фолиант из серии «Библиотека всемирной литературы» выпирал из-под пиджачка, превращая воришку в беременного карлика. Книгу обнаружили и нещадно изъяли, а меня, покусившегося на запретный плод, позорно отлучили от библиотеки.
Само собой рассказали отцу. Тот пожурил, особенно за кражу, которая есть постыднейшим поступком, сродни предательству. Я дал честное пионерское слово, что больше никогда-никогда ничего-ничего чужого брать без спроса не буду. Покаянную голову меч не сечёт, и мне разрешили читать классическую литературу для взрослых, как сказал отец – для общего развития.
Это было ещё до Алевтины Фёдоровны. С её приходом моя библиотечная жизнь наладилась. Я мог брать любые книги, даже анатомические атласы листать, где между страшных картинок бескожих мышц и сухожилий встречались вполне правдоподобные рисунки голых теть.
Мой отец, позволивший сыну в двенадцать лет читать взрослые книги, был в Городке человеком известным – директором местного Дома культуры: книгочеем, словоблудом, любителем вин и прекрасного пола, личностью образованной, неординарной, как на своё время и место обитания. Он музицировал на всех имеющихся инструментах, писал сценарии торжественных мероприятий, сам их ставил, раздавая лучшие роли симпатичным студенткам из местного техникума, которые взамен платили восторженным вниманием.
Доставалось того внимания и мне, когда отец разрешал прийти к нему на работу. Задорные юные хохотушки обнимали меня, угощали печеньками и говорили: «Какой хороший мальчик!», обещая выйти за меня замуж, когда выросту. Отец недвусмысленно переглядывался с девицами (мол, папа тоже интересен – зачем ждать так долго!), а я смущался, краснел и хотел потрогать их за проступавшие под кофточками груди. Конечно же, не трогал, потому что стеснялся.
Зато дома, владея совершенно секретным детским опытом, я перед сном поглаживал себя ТАМ и воображал какую-нибудь из папиных студенток рядом на кровати. Представлял: как она трогает меня, даже целует писюна, чтобы он стал твёрдым. А потом мы долго целуемся письками.
Я в ту пору ещё не видел наяву взрослых писек, но предполагал, что они устроены так же, как девчоночьи, только поросшие волосами. Мне об этом сельские подружки рассказывали.
Мой неординарный отец, как и многие провинциальные служители культуры того времени, был подвержен профессиональному заболеванию. Он стремительно жил и странно помер в марте восемьдесят шестого, после бурного праздника, посвященного Международному женскому дню. От отца остались книги, испещрённые пометками на полях, груда сценариев да пару тетрадок заведомо непубликуемых стихов.
Кроме книг, которые наполняли заоконный мир образами и смыслом, у меня был дед – мамин отец. С ним связано второе детство.
До школы и в младших классах меня к деду отпускали неохотно, пеняя на неустроенность и бродячих зверей. Зато, когда мама запретила ездить на каникулы к отцовым родителям (ввиду разоблачения стыдных приключений), а оставаться летом на городецком асфальте я не хотел, то меня отвозили к деду в лес.
Мне полюбилось гостевать у деда. Он не поучал, не заставлял запоминать, не требовал толкований и ответов. Дед лишь рассказывал и объяснял обычное необычным.
