«… Я так люблю вас, Анастасия Гавриловна, Вы для меня дороже жизни. Так жду. Неужто я не достоин вас? Вы ведь должны же полюбить меня в конце концов. А если б это было? Мы бы начали новую жизнь вместе.
Мне больно, когда я подумаю только, что вы опять будете там на позиции, в грязи… Довольно мук… Нет, вы должны быть моей. Приезжайте скорей же. Я жду вас, жду, жду».
Стоявший возле настольный телефон вдруг зафыркал, как простуженный, и хрипло затрещал. Сергеев снял трубку.
— Алло.
— Виктор Терентьевич?
— Да, слушаю.
— Говорит Преображенский. У нас тут маленький вечер. Приходите — есть дело.
— Хорошо, кто будет?
— Приехал ваш знакомый, полковник Филимонов. Будет из штаба армии один очень влиятельный. Много интересного. Знаете, какой ужас: в штабе решили признать революцию, и сам главнокомандующий фронтом послал приветственную телеграмму на адрес Временного правительства.
— Вон что!
— Приезжайте!
— Через полчаса буду.
Полковник Преображенский, командир запасного стрелкового полка, квартировал в собственном доме, густо заселенном офицерами всех служб и рангов.
Со дня переворота Преображенский умело владел своей начавшей революционно бродить войсковой частью. В первый же день, как только были получены телеграммы об отречении царя в пользу брата и об отречении Михаила в пользу Думы, он по собственному почину созвал полковой митинг. Долго и красиво говорил солдатам о гнилом строе царизма, который заслуженно рухнул, о своих революционных заслугах, именно о том, что его выгнали за грубость из гимназии, о многом еще, и в заключение о необходимости поддержания воинской дисциплины и войны до победного конца.
Солдаты его качали на руках, а затем, когда состоялись выборы в совет рабочих, крестьянских, казачьих и солдатских депутатов, то, наряду с другими офицерами, провели: в совет. В совете он вошел во фракцию кадетов и считал себя идейным и партийным.
В его квартире почти всегда происходили какие-нибудь заседания или вечеринки. Выписавшись из госпиталя, Сергеев был временно назначен в его полк на роту, обласкан Преображенским и приглашен на одно из заседаний фракции совета. После этого заседания Сергеев вошел в организацию и получил постоянный совещательный голос в городском совете.
«Политическая обстановка накаляется. В войсках идет брожение. Приказ номер первый об отмене титулования поставил нас, офицерство, в ложное положение… Бессмысленный приказ. Что-то будет? В совете большевики на каждом шагу устраивают гадости, безобразия, нужно положить предел», — так думал Сергеев, продвигаясь по шумной главной улице города.
Вот и двухэтажный особняк Преображенского, украшенный национальным флагом в красной перевязи. Сергеев смело нажал кнопку звонка. Двери тут же открыли. Встретила его жена Преображенского, несколько полная шатенка, миловидная, игривая.
— А, Ричард-Львиное сердце. Заходите, милый. Мы все заждались вас. Ну, что не влюбились еще в кого-нибудь? Ха-ха-ха!
— Влюбился.
— А в кого же, если не секрет.
— В вас, Тамара Антоновна, — шутливо ответил Сергеев, снимая фуражку.
— Милый, — услышал он в ответ. — Я же вас давно люблю. Давала вам это понять, но невнимательный, не замечали. Не смейте рано уходить… Слышите?
Сергеев растерялся, а женщина звонко захохотала, ударила его слегка пальцем по губам и убежала в глубь дома.
— Вот так почтенная… Тамара Антонова, — прошептал ей вслед смущенный, но тем не менее обрадованный Сергеев. — Значит, все же я могу нравиться и далеко недурным дамам. Ах, чорт возьми!
В дверях Сергеев столкнулся с самим Преображенским, солидным, упитанным офицером типа армейского доктора, седовласым, в пенсне.
— А, наконец-то, дорогой Виктор Терентьевич, — бросился полковник к нему навстречу. — Нехорошо так долго заставлять ожидать друзей. Уж не заамурничались ли вы случайно?
Сергеев покраснел.
— Ничего, батенька, Молодость требует своего. Вот будете таким, как я — тут уж не до хорошеньких девочек. В пору с супругой сладить. Да, старость — не радость.
«Плохо ладишь, как видно» — неожиданно для себя подумал Сергеев.
— И потом, — продолжал Преображенский, — хочется послужить родине и свободному народу, так сказать, хе-хе. Ну-с, пойдемте, пойдемте, нас уж ждут.
В гостиной, роскошно обставленной мягкой мебелью, коврами, пальмами в бочонках, задрапированных в красное, роялем в кремовом чехле, за столом сидело пять человек. На столе стояли крошечный самовар, сухарница с печеньем, три больших вазы с вареньем и сиропом, несколько пустых и наполненных дымящимся чаем фарфоровых чашек.
Сергеев сделал общий поклон и сел неподалеку.
