— Тамара Антоновна, — только нашелся сказать изумленный Сергеев.
— Ну и приветливый хозяин, нечего сказать. Что же вы не пригласите присесть? — Не дожидаясь приглашения, она сбросила с себя манто, поправила прическу и уселась на диване.
— Грязно же у вас. Никогда не подметают?
— Это так… просто… — пробормотал Сергеев.
— Ну? — Преображенская посмотрела на него. — Невозможный беспорядок, друг мой, у вас. Но что же вы стоите? Садитесь. Да не на стул, а сюда, на диван.
— Тамара Антоновна!
— Ну что, мой милый? — Горячая, мягкая рука прикоснулась к его груди. Кровь забурлила. Вспыхнуло страстное желание.
— Что, мой мальчик?
Сергеев обнял и поцеловал женщину.
— Милый, закройте окно… и погасите свет… Да… Снимите, пожалуйста, телефонную трубку.
…Она ушла, когда за окном уже посветлело зеленоватой рассветной мутью. Сергеев лежал, точно раздавленный. Он казался самому себе грязным с ног до головы. До этой ночи он не знал еще женского тела и страсти. К физическому отвращению примешивалось чувство нравственной боли, точно какая-то огромная незаслуженная обида, боль непонятной тоски по чему-то невозвратимо утраченному, — все смешалось в его сознании в темный, тяжелый клубок.
— Ах что я… Что думал… И в этом любовь? Как буду любить Анастасию Гавриловну? Я недостоин… Недостоин.
Сергеев лег ничком на диван и накрыл голову подушкой. Но от подушки шел крепкий запах жасмина, «ее» любимых духов. Сергеев с силой отбросил подушку в сторону.
Синий вечер с месяцем-караваем навис над городом.
Гончаренко шел на заседание совета. Мысль его напряженно билась над событиями последнего времени.
За эти дни случилось много нового и занимательного.
Из-под ареста бежал Дума и исчез бесследно, как в воду канул. Как он бежал и куда исчез — никто не знал.
Виделся он два раза с Марусей. Она созналась ему, что бросила службу в госпитале и пошла по рукам. На вопрос Гончаренко, почему она это сделала, не ответила. Требовала, чтобы он жил с ней, грозила, плакала и, успокоившись, просила денег и денег. Получив деньги, она осыпала его площадной ругатней и уходила. Гончаренко чувствовал себя скверно, когда вспоминал о своей связи с ней.
В команде выздоравливающих он попал в отличную товарищескую среду. В числе солдат было много эсеров и большевиков. Даже взводный и фельдфебель имели партийные карточки. Временами помещение команды выздоравливающих превращалось в политический клуб. Ни о какой другой дисциплине, кроме товарищеской, не могло быть к речи. Солдаты жили на военной службе в казармах, как у себя дома. Митинговали, уходили и приходили когда кто хотел.
Председатель партийного комитета большевиков приблизил Гончаренко к себе. Ввел его в курс всей работы и задач. Уже Гончаренко не мучили недоуменные вопросы. Он хорошо уяснил себе, что основная задача — это борьба за войско, за вооруженную силу, а затем восстание, пролетарская революция.
Обо всем этом вспоминал Гончаренко, идя в совет.
В помещении совета было пусто. Гончаренко, побродив по комнатам большого дома, случайно набрел на заседание какой-то комиссии из трех человек. В числе заседавших находился Удойкин. Своим богатырским видом, зычным голосом он, как солнце на ясном небе, выделялся из всех. Гончаренко постоял у дверей, слушая, как под аккомпанемент колокольчика назойливо жужжал голос председателя, человека похожего на монаха или скопца.
Но больше всех и громче всех говорил Удойкин.
— Мы… с классовой точки — смотрим на корень… потому гидра распускает свои прииски капитала. Зачем же, агитационная комиссия… зажав сердце в кулаке, а? Чтобы культуру сеять против капитализмы и совет выбирать? Верно. Правильно. Мы, как артиллеристы знаем. Бери прицел в вилку. А земли крестьяне получили. А помещики… А помещики — хозяева на деревне. Поезжайте-ка, да поговорите с крестьянами. То-то. Разве ж мы защитники для деревни? А? Где же солидарность мирового пролетариата, который в оковах… мы за или против?.. Пять советов выбрали, а сел-то тридцать два, не считая хуторов. Народ, хоча и Азия, но крестьяне. К тому же есть русские, если вы за нацию… Диликтиву надыть резалюцией…
— Товарищ Удойкин, — назойливо пришептывал председатель. — На что же это похоже: господи, он думает, что наша агиткомиссия выше власти Временного правительства. Боже мой, ведь чорт знает что!
— Власть по местам, — и крышка, — вставил с места Удойкин.
— То есть власть на местах, хотите сказать вы, товарищ Удойкин. Боже мой. Он говорит — власть на местах. Так это же комиссары Временного правительства — власть на местах. Наконец, куда ни шло, в целях вовлечения трудящихся масс, это дело советов, как совещательного органа при Временном правительстве. Но постольку, поскольку функции нашей комиссии, дорогой товарищ Удойкин, входят согласно положению соответствующих инструкций, распоряжений…
— Ничего вы не понимаете.
— Ну как же ничего. Это же наша идея — агиткомиссии. Меньшевики, то есть мы, выдумали секцию с целью заниматься культурно-просветительной работой раз — и следить… понимаете, следить за капиталистическими тенденциями по формуле…
