Он был слеп вот уже семь лет. Доктора сказали, что это случилось потому, что он слишком много пил, но он не придавал значения их вердиктам и продолжал пить. По крайней мере, это хоть как-то утешало его, примиряло со слепотой. Он любил
Но он ненавидел свою слепоту. Из-за нее он не мог больше наслаждаться теми красивыми вещами, которые собирал все эти годы. Мир был таким интересным местом, подумал он, таким местом, а он почти не видел его. Всю свою жизнь запертый в монастырях и дворцах, он не мог выйти в мир, и тогда он привел мир в свой дворец.
Его секретари уже спали. Его жена развлекалась с новым любовником в своем собственном дворце, расположенном за пределами Та-Кхуре: он будет мазать ее груди маслом, а ее бедра — экстрактом сандалового дерева. Его помощники-монахи были заняты молитвами, готовясь к завтрашнему празднику. Он в одиночестве бродил по пустым комнатам и коридорам своей частной резиденции, с грустью прикасаясь пальцами к своему прошлому.
Оно было здесь: множество тарелок из севрского фарфора, с которых он никогда не ел, посеребренные тонкой паутиной пыли; пианино, на котором он так и не научился играть, много инструментов, все треснутые и расстроенные; всевозможные часы, показывающие разное время; альбомы из слоновой кости и малахита, чистейшего жемчуга и серебра, из оникса, агата, нефрита и из украшенной орнаментом русской кожи; из синего, красного и фиолетового бархата, забитые выцветшими фотографиями мертвых и живых. Стойки для бутылок, щипчики для шампанского, золотые, серебряные и стеклянные подсвечники, в которых вот уже несколько лет не стояли свечи; коробки с сигарами, коробки с картами, футляры для очков из черепахового панциря, украшенные золотой и серебряной филигранью; телескопы, через которые он однажды смотрел на звезды. Сейчас они брошены и покрыты пылью. Мечты и прихоти, делавшие бога счастливым, а человека одержимым. Он провел похожим на обрубок пальцем по японским колокольчикам, звенящим на ветру. Они зазвенели безо всякого ветра, напоминая звук, с которым падают льдинки.
Звон затих, на смену ему пришел другой звук. Это были шаги, тяжелые шаги. Он никого не ждал в этот час. И уж тем более здесь, в его личных покоях, куда никогда никто не входил без его разрешения. Шаги становились все громче, хотя их приглушал толстый ковер, расшитый золотом и серебром, покрывавший весь пол. Это были не паломники, искавшие его аудиенции: паломники бы тихо приползали на четвереньках. Шаги остановились — человек застыл в нескольких метрах от него.
— Ваше святейшество, — произнес голос. — Прошу прощения за вторжение, но я привел человека, который хочет говорить с вами. Пожалуйста, выслушайте его.
Он узнал голос. Это был Бодо, высокопоставленный лама, некогда в течение очень короткого промежутка времени бывший его секретарем. Каким образом он мог здесь оказаться? Прежде чем он успел ответить, раздался другой голос:
— Вы кхубилган Джебцундамба Кхутукхту, Богдо Хан, правящий под титулом «Возвеличенный всеми»?
Он кивнул. Он был уверен, что уже слышал этот голос.
— А вы думали, что я кто-то другой? — спросил он.
— Тогда я уполномочен сообщить вам от имени Временного народного правительства Монголии и Центрального комитета Монгольской народно-революционной партии, что вы отныне находитесь под домашним арестом и будете содержаться в этом помещении, пока не будет решена ваша дальнейшая судьба. Вы поняли?
Он снова кивнул.
— Да, — ответил он. — Я все прекрасно понял. Я узнал ваш голос, хотя и не помню вашего имени. Кто вы?
Ему показалось, что этот человек нервничает, словно что-то не в порядке.
— Меня зовут Николай Замятин, я бурятский представитель Коминтерна. Мы встречались в прошлом году, когда я был здесь и вел с вами переговоры относительно вашей возможной роли в грядущей революции. Тогда вы отказали мне. В этот раз вы мне не откажете.
— Да, — сказал он. — Я помню вас. Вы говорили о том, что надо отдать власть народу. Но тогда у меня не было власти, которую я мог бы отдать: она целиком и полностью принадлежала китайцам. А сейчас вы забрали ту власть, которую я мог обрести за это время. Кто будет здесь новым правителем? Вы?
— Люди сами будут править, — ответил Замятин.
— Да, — ответил он. — Но кто будет править людьми?
— Мы теряем время! Я уже проинструктировал ваших секретарей, чтобы они подготовили все в вашем кабинете. Вам надо подписать несколько бумаг.
Он не сдвинулся с места.
— Вы пришли рано, — заявил он. — Я ждал вас завтра. Как я понял, вы намеревались арестовать меня после церемонии в Цокчине. Однако ваши планы изменились. Что-то случилось?