Прежде чем отправиться в путь, Кристофер изменил свою внешность. Дрожа от холода, он разделся догола и обмазался смесью из сока грецких орехов и йода. Когда кожа высохла, он облачился в теплую одежду, соответствующую погодным условиям, которые ожидали их впереди. Поверх он натянул жутко пахнущие, залатанные лохмотья, которые Лхатен раздобыл в каком-то месте, которого даже не назвал. Кристофер и не спрашивал — он предпочитал не знать. Краска для волос оказалась достаточно неплохой для жидкости с этикеткой
Они шли всю ночь, чтобы к утру оказаться на максимально возможном расстоянии от Калимпонга. Первым пунктом на их маршруте была деревня Намчи, примерно в десяти километрах к северо-западу от города. В темноте они прошли ничем не помеченную границу между британской Индией и Сиккимом. Кристофер знал, что это больше, чем просто граница. Теперь он думал только о горах.
Они миновали Намчи вскоре после полуночи. Деревня представляла собой скопище бамбуковых хижин, тихих, спящих, неохраняемых. Дорога шла вверх, иногда плавно, иногда круто, через мокрые от росы луга и участки леса. Дальше лес должен был стать более густым, а затем их ждала горная страна.
По совету Лхатена они сделали привал в пяти километрах от Намчи. Кристофер чувствовал себя бодрым и хотел идти дальше, но Лхатен настаивал на отдыхе.
— Завтра вы устанете, а нам предстоит долгий путь, прежде чем мы оставим позади все деревни. Даже если вы не можете заснуть, вы должны отдохнуть. А я посплю. У меня был тяжелый день... и я знаю, что ждет нас впереди.
Было ощущение, что Лхатен сбросил с себя маску, которую носил в Калимпонге. Там он был подобострастным и почти раболепным, постоянно называя Кристофера господином. Во всех отношениях он вел себя как представитель низшей расы, обращающийся к хозяину. Однако чем дальше они уходили от города, тем больше росло в нем чувство независимости. Он гораздо реже называл Кристофера «сахиб», а если и произносил это слово, то со все возрастающей иронией, смешанной, как казалось Кристоферу, с долей симпатии. Кристофер все еще удивлялся тому, что мальчик вызвался быть проводником у человека, подозреваемого в убийстве. Но с самого начала было очевидным, что он не хвастался, когда говорил, что ему уже доводилось быть проводником.
Кристофер попытался уснуть, но сон его был поверхностным и прерывистым; он периодически просыпался и слышал ровное дыхание лежавшего рядом Лхатена. Земля была твердой, а воздух — обжигающе холодным. Днем должно было стать теплее, но ночью это мало утешало. Кристофер не мог отвлечься от своих мыслей, предыдущий день был так еще близок и в его памяти.
Небо постепенно становилось пурпурным, затем ало-золотым по мере того, как поднималось солнце над холмами Бхутана. Лхатен проснулся с первыми лучами солнца. Он планировал в этот день пройти максимально большое расстояние и уйти как можно дальше от дороги, которой все пользовались. На расстоянии иностранец мог сойти за непальского путешественника, но он не хотел, чтобы кто-то оценивал маскировку Кристофера вблизи. К тому же один только рост Кристофера мог привлечь ненужное внимание. И с этим они ничего не могли поделать.
У Дамтунга дорога раздваивалась. Налево лежал путь к буддийскому монастырю Пемаянгцзе, а ведущая вправо более широкая дорогая спускалась к реке Тиста. Это была главная дорога, которая вела в Ганток, столицу Сиккима.
— Нам придется пойти по дороге на Ганток, сахиб. Выбора у нас нет. Если вы привлечете чье-то внимание, положитесь на меня. Я скажу, что вы дурачок.
Спуск был крутым. Внизу бурлила, выходя из берегов, Тиста, распухшая после недавних дождей. Это была большая река, наделенная тугой яростью горного ручья, бурлящего в узких ущельях. Они обошли стороной деревни Теми и Тарко, словно люди, которые спешат на ярмарку в Ганток. Жара стала невыносимой. К полудню они оба разделись до пояса. Ночной холод казался сном или далеким воспоминанием.