- Взяли мы с собой Белаша, - это наш пес, - топор и мех с медом и пошли в лес. Страшно-то как было! – Липка в непритворном ужасе округлила глаза, отчего стали они и вовсе в пол-лица. – Зима на дворе. А над лесом гром грохочет, молнии сверкают так, что глаза слепит! Потом глядим, ты идешь. Лицо у тебя опаленное, глаза вытаращены, а руки в крови – страх! А главное, был ты, дяденька, вроде как сам не свой. Ну, мы тебя привели из леса в дом. Я тебе сонного отвара дала, а как заснул ты, примочки из сушеной стрекавы * с гусиным жиром на лицо положила… - Липка смущенно улыбнулась. – И одежду мокрую да грязную с тебя сняла. Ты, дяденька, не серчай: кабы не мы с Зарятой, ты бы в лесу насмерть замерз.
- Не зови меня дяденькой, хорошо?
- А как звать-то?
- По имени. Ты мне теперь дороже сестры. И братца твоего я своим братом считать буду.
- Он хороший у меня, - с нежностью сказала Липка, - только странный немножко. Может днями дома сидеть. Ему восьмой год пошел, а знаешь, какой он сообразительный! Батюшка Варсонофий его крестил, нарек Даниилом.
* Стрекава – крапива
- Что значит «крестил» ?
- А ты что, разве не хрестьянин, дяденька?
- Я же сказал, зови меня по имени.
- Хорошо, хорошо… - В глазах Липки появился испуг. – Ты, наверное, из этих…язычников. Батюшка говорит, им всем на том свете придется в аду гореть.
- Я верю в своих богов. У меня их много. А ты в кого веришь?
- В Бога.
- В Единого? Понятно. Теперь понятно.
- А где твой дом, дя… Хейдин?
- Я не знаю, - в глазах Хейдина была такая тоска, что Липка ему поверила. – Вся надежда теперь на каролит. И на то, что я встречу того, кого ищу.
- А кого ты ищешь?
- Это не моя тайна, Липка. Я не могу ее тебе доверить.
- Как знаешь, - покорно сказала девушка. – Еще налить молока?
- Не надо. Лучше посиди со мной. Ты такая…красивая.
- Зачем? – Щеки Липки покрыл румянец, то ли от смущения, то ли от удовольствия. – Зачем речи такие блазные ведешь?
- Хочу, чтобы ты чаще улыбалась. Счастье, что в этом неведомом мире я встретил тебя.
- Какие-то ты слова говоришь несуразные! – Липка хихикнула. – Я баню затопила. Мыться будешь?
Только с третьего раза Хейдин сумел войти в горячий сырой и дымный сумрак бани. Липка все ему объяснила, но ортландец все равно совершенно растерялся. Верно, в этом мире все немного сумасшедшие, если добровольно подвергают себя такой пытке. В первую попытку он выдержал в парной лишь несколько мгновений и выскочил оттуда с полным убеждением, что именно так демоны мучают грешников в печах Морбара. Во второй раз он пробыл там чуть дольше, но тоже выбежал вон – охладиться.
Он начал задыхаться, покрылся потом и с трудом переборол в себе безумное желание и на этот раз выбежать из парной. Ему казалось, что кожа на нем вот-вот сварится, а мозг вытечет из ушей. Но странное дело – после первых минут, когда он чувствовал себя, словно рак в кипятке, пришли другие ощущения. Измученное тело наполнилось приятной слабостью, горячий воздух прогрел Хейдина до самых костей. Привыкнув к жару, Хейдин наслаждался теплом. Когда же он смыл теплой водой из ушата выступивший по телу пот, то ощутил настоящее блаженство. Ему стал нравиться запах в бане, и даже красноватый сумрак уже не нагонял мысли о преисподней.
- Ну, как ты? – Липка заглянула в дверь. – Попривык?
- Немного. Здесь ужасно жарко.
- Это разве жарко! Моя покойная мамка так затапливала баню, что только сама и могла в ней мыться. Каменка у нее ажно красная была. Так и будешь сидеть?
- А что делать?
- Париться. Давай-ка я тебя пропарю, чтобы остатки хвори вышли.
Хейдин смутился – Липка вошла в парную в одной льняной рубашке, и хотя было темно, он мог рассмотреть девушку достаточно хорошо, тем более, что рубаха почти сразу намокла, прилипнув к телу. Хейдин с готовностью выполнил требование Липки лечь на живот на полку: его мужское достоинство могло совсем некстати среагировать на увиденное. Секунду спустя Липка начала охаживать его мокрым распаренным веником, и эта новая пытка заставила Хейдина заорать в голос.
- Чего кричишь? – Девушка на мгновение прервала процедуру. – Не нравится?
- Не знаю, - простонал Хейдин. – Кожа на мне…сварилась.
- Ты что, в бане ни разу не мылся?
- Мылся, - солгал Хейдин. – Но не так.
- Ничего, всех лихоманок из тебя повыгоню. А ну, держись!
Хейдин закрыл глаза и приготовился умереть. Удары сыпались по спине, по ногам, по ягодицам, по плечам. И тут понял ортландец, что березовый веник в руке этой девчонки творит чудеса. Скованные спазмами мышцы расслаблялись, болезненные узлы расходились, прошла тупая ноющая боль в позвоночнике, в теле появилась приятная слабость, и Хейдин теперь охал от удовольствия – это странное варварское мытье возвращало его к жизни.
Липка отложила веник, плеснула настоем каких-то трав на каменку. Новая волна жара и ароматного дыма накатилась на ортландца, но теперь огненное дыхание каменки было Хейдину в удовольствие.
- Уф, жарко! – вздохнула Липка. – Поворачивайся на спину!
