– Вы открываете телестудию? – спрашивают Лютера, когда он подает свою кредитную карту.
– Типа того.
<p>3 месяца назад</p>Залезая к себе в машину-ассенизатор, на пассажирском сиденье водитель застает Лютера, который с улыбкой целится в него из «глока». Сорокового калибра.
– Сколько дерьма в твоей цистерне? – спрашивает нежданный пассажир.
Глаза водителя оторопело блуждают.
– Ну… четверти на три.
– Застегивай ремень и вези меня туда, куда я скажу.
<p>2 месяца назад</p>Лютер неотрывно смотрит в клетку, сцепляясь глазами с огромным зверем.
– Ты уверен, приятель? – спрашивает тот, который его продает. – Уж больно злобная тварь. Не из тех, кого гладят по шерстке. К тому же мяса жрет не напасешься.
– В мясе недостатка не будет, – с медленным кивком отвечает Лютер.
<p>Месяц назад</p>Глубоко за полночь – то ли два, то ли три часа.
Весь день шел дождь и идет до сих пор – слышно, как капли тарабанят сверху по крыше.
В дальнем углу склада, где прохудилось кровельное покрытие, вода образовала на бетонном полу растекшуюся лужу.
Генераторы на ночь отрублены, и он ступает в кромешной темноте, подсвечивая себе дорогу лучом фонарика.
Он спускается вниз – несколько пролетов гулких металлических ступеней, звенящих эхом в темноте. Он идет в подвал.
На подходе к каземату он вынимает из кармана связку ключей и отпирает вначале замок, а затем засов.
Толчком открывает дверь; какое-то время белесый круг фонарика пляшет по стенам, пока, наконец, не нащупывает приваленное к углу дальней стенки человеческое существо. Оно сгорбленно сидит, прикованное к стене цепью с железным ошейником, как в темнице Средневековья.
Человек – изможденный, чахлый, беззубый, борода клочьями – щурится слезящимися глазами на свет.
Последний месяц Лютер кормит его насильственным образом: после семи лет заключения узник неоднократно пытался покончить с собой.
Но Лютер этого допустить не может.
Он по-прежнему требует, чтобы Эндрю З. Томас носил шлем, хотя по правде сказать, у него и сил уже нет на то, чтобы как следует шарахнуться головой о бетон.
Лютер усаживается перед ним на корточки.
– Что-то я совсем не слышу, как ты печатаешь.
Он прикасается к старой печатной машинке, несколько лет назад принесенной сюда в порядке глумливой шутки. Возле стены по-прежнему топорщится кипа из пяти тысяч страниц, напечатанных в один интервал (есть вероятность, что на «Ибэе» за нее можно выручить кругленькую сумму).
Первые несколько сотен в ней довольно приличны, но затем, когда стало сказываться бремя узничества, текст постепенно скатился в безумие.
