– Ну, ты понял меня, рядовой Борисов? Главное запомни: враг не должен гулять по твоей земле, а должен с дыркой в голове или там в пузе валяться и гнить в поганом овраге. Там ему самое место.
Колька от такой беседы давно уже перестал трястись. Он теперь стоял почти навытяжку перед своим командиром и бормотал, впрочем, вполне твердо:
– Первый раз я, Силантий Егорович… Оробел вот, смутился… Больше не повторится.
А Батагов сидел на окопном бруствере, дымил, будто блиндажная печка-буржуйка, и приговаривал:
– Ладно, боец, будем считать, что ты понял все. Надо теперь к бою готовиться, вот что…
Опять была ночь, полная весенних звуков и запахов, ночь неизвестности и тревоги. Посреди ее было краткое затишье. Пошумливал лишь ветер в нежной ткани проклюнувшихся листьев, в иголках сосен да елок. Тренькала и никак не засыпала какая-то заполошная лесная птаха, наверное, страдающая от бессонницы, или потрясенная красотой пробуждающейся от зимы природы.
Но лишь закраснело над лесом зарево восходящего солнца и окрасились в нежно-розовый цвет верхушки высоких лесин, только что мирно спящий лес вдруг разом проснулся, взорвался свистом, трелями и щебетом множества птиц, тетеревиным страстным чуфыканьем и урчанием. Затенькали сойки, заскрипели болтуньи-сороки, а в глубинах близлежащих мхов захрипели любвеобильные самцы-куропаток, будто старичье, выкашливающее надоедливый махорочный дым. И вокруг, насколько воспринимал слух, непрестанно ворчала, хлюпала и журчала летящая по всем известным только ей направлениям талая вода.
Пулеметчик Батагов понимал, что эта весенняя ночь, наполненная знакомыми с детства радостными звуками, была для него последней. Осознание того, что не выкарабкаться ему живым из этого карельского леса, из этой ловушки, теперь сидело в нём твердо и окончательно.
И он не спал.
Он знал, что представляет для финнов большую загадку: что за силушка затаилась у них в тылу? Которая расстреляла, как котят, их разведчиков, которая ощетинилась и не дает им проходу. Какие силы необходимо бросить на эту силушку? Понятно, что должна пойти их разведка. И пойдет она вот-вот. У их командиров совсем нет больше времени, чтобы во всем разобраться.
Расцветало. Уже образовались на остатках темного снега и на разводьях бесконечные тени. Стояла прохладная, утренняя рань, но воздух был уже прозрачен, хотя и наполнен стылой сыростью.
Будто в подтверждение невольных ожиданий Силантия где-то далеко-далеко, за лесными завалами, в той стороне, куда уходила проселочная сырая дорога, раздалось мерное, ритмичное тарахтение двигателя. Батагов еще не знал, да и не мог он знать, что эти звуки станут приближаться к ним. Но как-то сразу угадал: это по их с Борисовым душу. Он подошел к их «постели» – наваленной под густой низкорослой сосной куче елового лапника, на которой лицом в набитый сухой травой вещмешок, вместо подушки, посапывал его второй номер Николай Борисов, растолкал его в бок и присел рядом на еловую хвою. Колька вытаращил полусонные глаза, уставил их в небо и лежал какое-то время молча, не шевелясь, видно, не понимая, где это он находится.
– Все, Колька, поднимайся, едут за нами.
– Кто это, чего? Кто к нам такой едет? – Борисов сидел и сонно таращился вокруг. Ему не хотелось вылезать из-под пригревшей его сосны. Знамо дело, молодежь солдатская крепко любит поспать.
– Бой сейчас будет. Вставать тебе надо, рядовой Борисов, воевать за Родину.
– Да какой бой, Силантий Егорович? Я сон сейчас видел, вот это сон, так сон!
– Танька небось снилась опять, вертихвостка эта?
– Угу, она.
– Ладно, любови опосля крутить будешь, солдат. А сейчас ополосни морду свою замызганную вон, в той луже. Нам приготовиться надо. Воевать будем скоро.
Колька собрал ладони «ковшичком», понабрал воды в талой, чистой луже и ополоснул свою замусоленную физиономию, пошаркал ее ладонью, а потом расстегнул ремень, поднял двумя руками низ гимнастерки и тщательно вытер им лицо. Надев опять ремень, он резко выпрямился, повернул к Батагову зарумянившийся, проясненный лик и весело доложил:
– Рядовой Борисов к бою готов!
А Силантий в это время достал из своего вещмешка последнюю краюху хлеба и разрезал ее ножом на две ровные части.
– Негоже, Николай, воевать на пустое брюхо, – сказал он добродушно, – давай-ко подходи к столу.
Они перекусили и попили из солдатских помятых кружек весенней талой водицы. Силантий растопырил в стороны колени, поставил на них локти и, скрестив ладони, опустил низко голову. Посидел так маленько, помолчал, потом резко поднялся.
– Ну, все, Николай, – сказал он так, будто принял крепкое, окончательное решение в важном деле. – Погуляли мы с тобой и хватит. Теперь все!
Он взял мешок с гранатами, приказал Борисову захватить винтовку и патроны, и они прошли по проселочной дороге метров шестьдесят. Туда, навстречу идущему к ним, пока еще не близкому танку. Остановились там, где придорожный кювет расширялся, где дожди, снег и ручьи вымыли что-то вроде глубокой короткой траншейки. Батагов поднял палец вверх и спросил:
– Слышишь, Коля, танк к нам идет?
