Странно, но Клава нашла меня уже часа через два на краю деревни, около рыбзавода. Она пришла переодетая в нарядное платье. Глаза ее горели глубоким голубым светом.
Она взяла меня за руку, отвела в сторонку, усадила на бревнышко и, глядя мне в глаза, стала расспрашивать:
– Какой он этот моряк? Как он выглядит? Какой у него возраст? Женат ли он? Пользуется ли уважением в коллективе?
Голос у Клавки был при этом тревожный и ласковый одновременно. Видно, письмо замечательного матроса Кислицына, крепко взволновало ее девичью душу. Высокая грудь ее от дыхания поднималась еще выше.
Не знаю почему, но я стал Клавке бессовестно врать. Я преподнес этого маленького, лысоватого, худенького матросика статным красавцем с густой шевелюрой. Вероятно, непроизвольно, я желал Клавке большого женского счастья.
– А какой у него рост? – с волнением в голосе, поинтересовалась она.
– А ты встань, и я сравню.
Клава поднялась, задрала подбородок.
– Ты ему примерно до носа будешь, – успокоил я ее.
– Это нормально. – Клава махнула рукой, и опять села.
Она какое-то время молчала, глядела на воду, потом сказала будто бы самой себе:
– Он такой красивый, Николай Кислицын, а я такая деревенская… Наверно, я ему не понравлюсь.
Такой подход меня возмутил. Федотова была настоящей красавицей, мне самому она нравилась, и я сказал вполне честно:
– Клава, ты очень красивая, правда, очень.
И совсем обнаглев, я шарахнул:
– И сам бы на тебе женился, когда подрасту.
Клава вскочила, звонко засмеялась, наклонилась и погладила легкой своей ладонью меня по щеке.
– А ты ничего, матросик, славненький. Только маленький совсем, а мне замуж надо, понимаешь?
Она отвернулась и пошла по морскому берегу, босиком, в новом нарядном платье. От меня. К матросу Николаю Кислицыну.
Наверно, они потом долго переписывались, верещали друг дружке всякие телячьи нежности, сю-сю там, ма-сю.
После службы Николай и в самом деле приехал к нам в деревню. Приехал за своей невестой Клавдией Федотовой.
Они долго гуляли по морскому берегу, по полям, и все время звонко над чем-то хохотали. Им было хорошо вдвоем. И лысая голова Николая Кислицина отсвечивала красные лучики закатного солнышка, падающего за темный лес. И из маревой дали засыпающего моря кричали им протяжные песни полусонные чайки, качающиеся на серо-бирюзовых, гладко-покатых волнах.
И худенькая фигурка Николая Кислицина все касалась и касалась плотного поморского тела Клавдии Федотовой.
А потом они уехали. Наверно, из них получилась прекрасная пара.
Больше Клавку я никогда не видел. Есть такое свойство в природе: женщины покидают свой дом, уходят за своим избранником и никогда больше не возвращаются к родному порогу. Такова суть женщины. Мужчины так не могут. Мужчине всегда нужно умереть там, где он родился…
А в тот день вечером был сеанс фильма про Фантомаса.
Я подошел к киномеханику Нине Владимировне и отдал ей письмо от экипажа эскадренного миноносца «Стремительный».
Она долго его читала, и почему-то все время посматривала на меня с большим удивлением, как на странную вещь, неожиданно перед ней появившуюся. Кончив читать, она остолбенело на меня уставилась, сделала глотательное движение, и только смогла сказать:
– Ну-ну, проходи, тимуровец.
Никогда я не получал такого удовольствия от кино, как в тот раз! Но надо сказать и горькую правду: этот праздник продолжался недолго. Уже в следующий раз Нина Владимировна, как ни в чем не бывало, потребовала от меня денежки за билет, и опять пришлось мне лезть на печку. А письмо моряков сгинуло где-то в глубине билетной сумки Нины Владимировны. Может быть, лежит до сих пор там. А значки с моей груди тоже быстро исчезли. Какие-то на что-то обменял, другие кто-то попросил поносить и не вернул потом, какие-то просто потерял. Форма тоже быстро истрепалась.
Давно это было. Как давно… Но до сих пор в душе живет ощущение праздника, которое я испытал в тот летний солнечный день.
Я благодарен этому дню, благодарен военным морякам, согревшим, может быть, и мимоходом, мою мальчишескую душу, благодарен Летнему берегу Белого моря, ласкавшему босые мои ноги.
Не знаю, зачем к нашему берегу приходил тот корабль? Может быть, для того, чтобы память о нем сохранилась на всю жизнь.
Когда я учился в начальных классах, мама мне высказывала:
– Ну чего из тебя может вырасти путного? Ты даже коня запрячь не можешь. Вдруг отец заболеет, как сено из леса вывозить будем? Как в колхозе будешь работать?
Это были серьезные вопросы. Все же я был из сыновей старший, а значит, после отца второй мужик в доме.
Отец, мама, бабушка Агафья, да и все старшее семейство наше непременно стремилось, чтобы я – старший сын – закрепился бы в доме, вырос хозяином. Бабушкины товарки – соседка деинка[15] Павла, Фекла Александровна, родня – бабушка Сусанья и другие, вечно пьющие в нашем доме чай, всегда понукали моих сестер Лиду и Машу:
– Вы-то, клетны пахалки, разбежитесь по другим домам. А ты-то, Паша, – домашний якорек. Тебе в этом доме жить.
