Гроб с тем, что осталось от Снорри, несли четверо: Эльри, Борин Хакарсон, Эрвальд Эрпасон и Эгги Ёкульсон. Они нарушили наставление предков: не дели дорогу с мертвецом. Борина попросил Эльри, Эрвальд считал, что обязан Снорри, а Эгги… что ж, и ему было что вспомнить.
Говорили в пути мало, только по делу. Митрун вовсе молчала. Пару раз ночью плакала. Никто её не пытался утешить: дураков не было. Все делали вид, что спят.
Шли два дня. Павшего героя положили в пещере на склоне, поросшем можжевельником, после чего чародей приказал всем уйти. Эльри хотел остаться. Тогда Корд'аэн сказал ему:
— Ты не боишься теней своего прошлого? Того, о котором никому не поведал в Норгарде, Эльри Убийца Щенков?
Лёд поднялся в карих глазах Эльри, но быстро опал жидким болотцем безразличия. Он повернулся и ушёл.
А Корд'аэн развел костёр и стал жечь там травы. Потом, когда дурман наполнил пещеру, начал стучать посохом в пол и стены. Митрун по его велению взяла бубен и выбивала тот же ритм. Затем друид заиграл на волынке, и так печальна и заунывна была та музыка, что Митрун заплакала. Сквозь дрожащую пелену слёз видела она, как Корд'аэн начинает странный танец, как он уходит в тени и дым. Воспоминания захлестнули её волной, и она дала волю всей горечи, всей боли, всей обиде, что гноили её сердце.
На рассвете Митрун очнулась. Рядом с ней сидели Корд'аэн и Снорри.
— Мой рыжий котёнок, — ласково прошептала она.
И вновь погрузилась в забытье.
Снорри нес её обратно на руках. Глядя на неё с любовью, а на Корд'аэна — с чёрной, нутряной, чадящей ненавистью.
3
Он оживил меня.
По просьбе Митрун, конечно же. Я не обижался на неё за это… старался не обижаться изо всех сил. Сказать по правде — получалось не всегда.
А вот Корд'аэна я не простил. Конечно, он не мог отказать Митрун. Да только мне от этого было не легче. Не было большого желания возвращаться в мир людей. Хотелось лишь сна и покоя. Я заслужил покой. Что жить в рухнувшем мире. Колдун выдернул меня из объятий сна, он заставил мою Митрун плакать и звать меня, и я вернулся по дороге её огненных слёз. И каждый шаг был пыткой. Да, он тоже звал меня и скорбел, но что толку с той скорби.
Нет, я никогда не смогу простить.
Люди вначале не поверили, увидев меня живым. Потом начали шептаться, косо глядели и чертили Руну Охраны, когда я проходил мимо. Были и такие, что не таясь величали меня не иначе как мертвяком, упырём, ублюдком Хеллы (не иначе услышал сей кённинг у кого-то из старых скальдов, не сам же придумал). Я думал было и впрямь поскрежетать зубами, повращать глазами, да передумал. Попросту лень было на них тратиться.
Да и по правде-то я их понимал. Сам с трудом верил, что жив. Память моя была пуста, а там, где были воспоминания, остался лишь болотный туман. Разум вспомнил многое за несколько дней, но сердце оставалось в беспамятстве. Митрун… я любил её, конечно, я всегда её любил, но теперь эта любовь горчила болезненным оттенком.
Глупый колдун.
Конечно же, он не смог оживить меня, хотя и воскресил. Какая-то часть меня осталась там, в чертогах смерти. Иногда я плачу по ночам, обнимая мою спящую Митрун.
Осенью, после праздника Аргильд, когда были принесены жертвы и благодарности за урожай, я наконец-то познакомился с родичами Митрун. Эльва насплетничала обо мне, но Лаунд Лысый, отец моей милой, не зря был лагеманом Аскенхольма. Он жил своим умом. Он же и устроил нам славную свадьбу, так что я засиделся в Ясеневой Горке до самых холодов.
Спустя год после моей смерти тени прошлого вернулись. Они обступили меня, взяли в кольцо, и я провалился в край туманов. Покой и освобождение влекли меня в бездну, и плач Митрун не мог удержать, вызывая только раздражение и гнев. Тогда вновь пригодился Корд. Он отправил меня в поселение Равендаль, что в Альвинмарке. Искусные лекари из Народа Холмов поили меня отварами неведомых трав, вели долгие беседы, читали надо мной заклинания. Я бродил по лесу, что рос окрест, слушал ручьи и птиц, шёпот ветра в кронах, одинокие звёзды, и забывал о том, что я мертвец. Но однажды ночью ко мне в келью зашла та самая маленькая девочка-цверг, которую давно убили братья Вилисоны, и спросила, как я себя чувствую. Я ответил, что, спасибо, хорошо. Тогда она заплакала и рассказала, что злой ветер Морсинсфьёлля жестоко наказал её родичей за поражение у стен Норгарда.
— Когда мы придём следующий раз… ты будешь там, рыжий безумец? Скажи, что нет!
— Я могу и не дожить до этого дня, — уклончиво отвечал я. Ибо не знал, станет ли у меня сил ещё раз взойти на стену с оружием. Не плюну ли я в следующий раз на гибель мира.
Потом я проснулся. В тот же день отправился домой. Лекари только развели руками.
