— Не плачь, прекрасная дева, — сочувственно молвил дракон, — храбрые витязи перебили разбойников. Кстати, если ты вернёшься сейчас туда, то станешь ярлом. Ведь ты — последний из Фарингов.
— А я вернусь? — поднял пустые глаза Дарин.
— О да! — воскликнул дракон. — С кладом и змеиной головой в мешке! Правда, для этого тебе придется шагнуть через моё мёртвое тело. А оно мне дорого живым.
— Значит, живым ты меня не отпустишь?
— Это ведь ты вызвал меня на бой, не так ли? — пыхнул дымом змей. — Давай, умри же гордо, как подобает потомку отважных вождей!
Дарин молча опустил голову. Его пальцы разжались, и трость звякнула об пол.
— Значит, умрёшь как ниддинг, — вздохнул Хранитель Лоддир.
Дарин повернулся и выбежал из храма во тьму.
Четыре идола безмолвно провожали беглеца холодными надменными очами.
Сага об Асклинге сыне Сульда
Смерть и солнце
Асклинг шёл по замку. Шёл один. Впрочем, к одиночеству он привык. Он был изгоем — и в Белогорье, когда служил мастеру Тидреку идолом, и в Альвинмарке, где был проводником-следопытом. Правда, его услугами пользовались редко. Да и местные обитатели не слишком его жаловали. Ходячая говорящая бочка — это неправильно. Пока не задумаешься: а почему это бочка ожила? Зачем ей на лице вырезали руны? Асклинг не слишком много говорил о том. Потому ему не доверяли.
Однако звери и птицы, деревья и травы Альвинмарка уважали Асклинга, и для него это было главным. До того мига, пока он не оказался между смертью и солнцем.
Асклинг стоял, обхватив молодой ясень, и думы его блуждали далеко. День выдался погожий, светлый и теплый, весело щебетали птицы, а в траве шуршали ящерки. Весна была в разгаре, и лес радовался жизни, подставляя сочную листву ласковым улыбкам солнца. Асклинг думал о Великом Древе и о своей прошлой жизни.
Он был таким же молодым ясенем, как и этот. Он помнил, каково это — сбрасывать листву, засыпая на зиму. Помнил вкус грунтовых вод, сладких и холодных, помнил приятную щекотку, когда появлялись почки и распускались ростки. Помнил мурашек, устроивших под его корнями городок. Помнил птиц…
— Ляп! — на голову шлепнулся помёт. Асклинг задрал голову и сердито уставился на сороку, у которой на шее блестел золотой амулет-листок. Сороку эту звали Муирхенн, и, судя по наглому поведению, она в прошлом была богиней войны.
— Тебе чего? — спросил следопыт.
— Ррработа! — каркнула птица, усаживаясь на ветку. — На грранице тебя ждут.
— Кто? Когда?
— Сррочно! Тррое! — ответила птица и принялась чистить перья.
— Откуда? — допытывался Асклинг.
— От веррвольфа! — раздраженно бросила сорока. — Дуррак!
— Ты это мне? — Асклинг наклонился за камнем.
— Радек! Рррадек дуррак! Прроклятый недорросток!
"С ума сошла подруга", — подумал Асклинг.
Нанимателей было трое. Они ждали на пограничной заставе, между Лагендейлом и Ун-Махой, где и положено. Судя по их одежде и усталым лицам, путешествуют они долго, и странствия эти им нравятся меньше, чем ожидалось.
Две девушки и парень.
— Радек Гальтивис, к твоим услугам, — представился парень.
— Асклинг сын Сульда, к услугам твоим и твоих спутниц.
Едва не сказал "прекрасных спутниц", но взглянул мельком на одну из девушек. И подумал, что "прекрасная" — это жестокая насмешка.
— Йоанна и Данна, дочери Мрэшка из Белого Поля, — представил Радек спутниц.
Услышав имя "Данна", девушка поклонилась. Вторая же захихикала, с очень глупым видом. Асклинг удивился: они были и похожи, и непохожи! Высокие и пригожие, стройные, но не костлявые, загорелые и светловолосые, даже косы одинаковой длины, обе сероглазые и чем-то неуловимо похожие на лисят. Однако Йоанна вела себя как безумная: корчила рожи, скалилась, хихикала. Или, затихнув, пускала слюни, кусала пальцы и что-то шептала. Глаза её были пусты, в них стоял туман вечности, а из-под загара выступали лиловые, багровые и чёрные пятна, похожие на синяки. Но Асклинг чувствовал, что девушка не просто безумна, а пятна — не синяки. Вот у Данны под глазами — синяки.
Верно, не часто доводится ей спать вдосталь…
Радек так же был итленом, как и девушки, судя по сочной черно-красной вышивке на вороте и груди сорочки. Ростом Радек был едва выше самого Асклинга, острое, скуластое лицо говорило в пользу его итленского родства. А серьга в ухе, переломанный нос с горбинкой и длинные усы в купе с русым чубом, свисавшим на лицо, явно указывали на воинское ремесло Радека.
— За сколько проведёшь нас, Асклинг? — спросил он на Алмисе, наречии срединных земель.
— Смотря куда.
— До столицы.
— До столицы вы дойдёте сами, — Асклинг указал на протоптанную тропу. — Идите по этой дороге, там дальше будут стрелки, не заплутаете.
— Тогда идем, Данна, — Радек кивнул Асклингу, — спасибо, господин.
Но не успел он и шагу сделать, как землю у его ног вспахала стрела.
Из-за дерева-вышки вышел сид Келлетен, старший страж этого участка границы.
— Они останутся, — страж вглядывался в лес.
— Почему? — не понял Асклинг.
— Да, почему?! — нахмурился Радек.
