…Он бежал по переходам Девятого Замка. Лунный свет пересекал путь. Луна светила, когда мастер вырезал руны на его лице, и она же сияла, когда он опустил руки, чтобы признать поражение. Луна смеялась над ним. Огненная ведьма смеялась над ним.
— Умри, ибо тебе нет места! — пламя с её пальцев ударило, и Асклинг обратился в факел. Охваченный огнём, он бежал дальше, крича от боли, пока не выпал через дыру в полу. Выпал в снег. Дым мешался с туманом. На него смотрела красивая, пустая, холодная возлюбленная Тидрека. Асклинг уже не помнил её имени. Огонь почти его сжёг, и не было волшебной маски…
— Если я дам тебе маску — ты убьёшь Тидрека Хильдарсона? — спросила она. — Пожалуйста, убей его. Он мне надоел. Он должен уйти. А ты живи.
— Где тот цветок, что был на твоей шее?
— Вот он, — указала рукой на бесконечную долину, усеянную цветами. Асклинг наклонился и сорвал эдельвейс.
— Не нужна мне маска, — он раскрыл живые лепестки и отдал цветок ветру. — А ты исчезни, ибо помощь твоя слишком дорога для меня, и нечем за неё уплатить.
Свет померк. Асклинг оказался перед дверью в Девятом Замке. Оттуда отчетливо слышался визг ножовки и странный чавкающий звук.
В комнате, за столе, лежал Гельмир Златобородый. На нем верхом сидел Тидрек и распиливал его ещё живое тело. Руки его были красными по локоть, красные ошметки висели в бороде, безумные, слепые глаза глядели в никуда.
— Что такое, Гельмир? Тебе больно, о величайший из мастеров? — приговаривал он весело. — Больно? А мне не больно? Мне очень весело, да? Сейчас я разрежу твое сердце пополам, и спрячу в двух разных сосудах, и ты обретешь бессмертие… Легенды врут, песни врут, и только я знаю, как всё было на самом деле…
Асклинг закричал. Сумасшедший Тидрек распиливал его самого. Он тоже кричал. Он — мастер. Но дает ли мастерство право распиливать на куски наставников?..
Изломанный, распиленный, сожжённый, Асклинг потянулся прочь от всего этого ужаса, обратно во тьму переходов. Едва дотащился до ближайшей двери. И выпал в лунную ночь.
Он разрывал мясо на куски. Он крушил шейные позвонки. Он требовал жертв. Ибо не важно, лгут ли песни и саги, не важно спустя столетия, как оно было на самом деле. Герой из легенды — это вовсе не тот герой, что на самом деле. И он ничуть не хуже того, живого…
…На Юге есть пословица: "Месть подобна вину. Она должна быть холодной. Должна настояться, выдержаться долгие годы, ибо лишь тогда она обретёт вкус".
Тидрек лежал перед Асклингом. Беззащитный. Асклинг возблагодарил богов, в которых плохо верил. Занеся серп, почувствовал вкус вина четырёхлетней выдержки…
— Твоё здоровье, мастер.
Из зеркала выплыло новое лицо. Милое. Похожее на хитрую лисью мордашку. Изуродованное сине-чёрными пятнами. Алыми угольями голода в глазницах. Клыками. Слюной и пеной на бледных устах…
Драугр, упырь, кру-а-скаттах, — смерть возвращалась в бездну. Она шла по трупам, как и положено. Тянула за собой всех вокруг. Умирали травы и цветы, сохли, рассыпались в пыль. Дёргались в судорогах ящерки, мышки и ночные птицы, трепетали крыльями умирающие мотыльки. Упырь полз к своей сестре, дрожащей в ужасе. Упырь хотел тепла и покоя, а ключом была чужая кровь. Для красноглазой тени — только так.
— Зачем ты мне это показываешь? — Асклинг застыл, занеся серп над головой. Замер, не отрываясь от ртутного лица Хранительницы. — Я разве — кровожадный мертвец?
А разве нет? Тебя ведь тоже не пропустили к Роднику? Пей кровь, пили живую плоть…
" — Ты! — указала на Асклинга. — Меж двух костров, меж двух огней прогоняют скот в самую короткую ночь в году, дабы очистить от скверны. Огни горят ярко, лущится краска, и тлеет светлый ясень. Лей кровь в золотую чашу, пей кровь из золотой чаши, выхватывай из огня кипящее золото и берегись ветра жизни и смерти!
— Я запомню, — молвил Асклинг".
Да, он запомнил. И вот теперь, между смертью и солнцем, предсказание вернулось.
— Лучше не быть вовсе, чем быть кровососом… Лучше сгореть!
Яркий платок вспыхнул на плечах Данны. Пламя отваги, что превыше отчаяния, расцвело в глазах. Золотой Феникс, что живёт в огне и умирает, становясь пеплом, а потом возрождается из праха на погибель врагам.
Золотое Солнце, что гибнет на закате, и воскресает на восходе, в огне и крови.
И, позже, обнажённое девичье тело, покрытое волдырями и ожогами.
Труп?
Быть может.
Но — возродится ли из него птица живой души?
Есть надежда.
"Надежда — это чудовище".
— Я и есть чудовище, — шепчут деревянные губы.
Огни горят ярко. Тлеет светлый ясень. А кровь из золотой чаши ты будешь пить свою.
Асклинг подошёл к своему телу из плоти и крови. Коснулся золотой бороды. Поддел веко, изучая плавающий в небытии глаз. Отвернул полу кафтана, расстегнул рубаху, обнажил торс.
— Люди станут петь о смерти и о солнце, — проговорил он тихо, — и кто-то захочет быть солнцем, а кто-то — смертью. Я не знаю, кто из них прав, и надо ли думать о том. Но, как бы там ни было, химинфъёльм мне ближе, чем драугр.
