— Кроме того, я не предлагаю тебе быть нахлебником. Будь гюсманом, наёмным работником. Мне как раз нужен толковый помощник. Ты что делать-то умеешь? Человек, вижу, бывалый, может, не только драться научился?
— Не только, — Эльри загадочно улыбнулся, потом почесал бороду и начал, — могу плотничать, столярничать, слесарничать, чуток знаюсь на кузнечном и медном деле, немного работал с кожей… Ещё могу копать, хотя и не люблю… Ну и в лесном деле, думается, разбираюсь… Я, честно сказать, не очень способный…
Снорри рассмеялся:
— А заклинаний ты часом не знаешь? А, господин не очень способный? Большинство жителей Норгарда против тебя — полные олухи. Поздравляю, ты нанят! Это надо обмыть…
С этими словами Снорри извлёк неведомо откуда бутыль душистого сидра, наполнил чаши.
— За тебя, добрый хозяин! — улыбнулся Эльри. — Скёлль!
— Скёлль! — чаши столкнулись крепко, словно крепкое рукопожатие.
По городу пошли слухи, что ночами бродит от усадьбы к усадьбе злой дух и просится переночевать. Одни говорили, что это драугр, оживший мертвец со старого кургана Норхауг. Другие утверждали, что это дух-оборотень, пришедший в виде путника. Третьи говорили, что это Ловар Ловарсон, бывший глава артели лесорубов, а теперь — местный сумасшедший. Были и такие, кто предполагал, что это просто бродяга, вор или изгнанник, но их никто не слушал. Горожане даже пошли к колдуну Ругину, но тот обругал их безмозглыми дырявыми задницами и прогнал "на север и в горы". А когда таинственный ночной скиталец объявился посреди бела дня в трактире… Этер Хольд, хозяин трактира, хохотал так, что чуть не лопнул. Остальные были чрезвычайно злы и хотели поколотить Этера. Он поспорил со всеми, что бродяга — никакое не чудище, а обычный бездомный. А спорщикам не хотелось отдавать долг. Денег ни у кого не было, решили дело отложить до тинга. И горожане вздумали отыграться на путнике.
— Ты кто такой, а? Чего тут надо? — спросил Эгги сын Ёкуля, ровесник Снорри. У него очень чесались кулаки.
— А ты-то кто таков? — фыркнул Бродяга, почёсывая бурую бороду. — Ты сопли подбери, потом со старшими говори, понял?
Эгги вспыхнул, но тут вмешался Сидри Плотник:
— Не желаешь молодому отвечать, так скажи мне: я-то, думается, не слишком-то тебя младше!
— Меня называют Эльри Бродячий Пёс, — отвечал чужак, — или просто Бродяга. Из племени вирфов. А уж какого роду — не ваше, уважаемые, дело.
— Нет, наше! — завизжал Эгги. — Что-то ты скрываешь, чужак!
— Точно! — раздались крики. — Ты вор или предатель!
— Или беглый раб!
— Или прелюбодей!
— Или мужеложец!
Настала тревожная тишина. Обвинения были нешуточные. Злые радостные глаза толпы словно говорили: что, чужак, кого к ответу призовёшь? Нас много, а тебя — не очень…
Эльри откинул полу плаща. Положил руку на изголовье секиры, висевшей на поясе. И с вызовом посмотрел в глаза толпе.
Секира была хорошая. Боевая. Длинная рукоять, у изголовья перехваченная тремя железными кольцами. Немного выщербленное лезвие. Стальной рот секиры кривился в ухмылке — наглой, бесстрашной и отчего-то горькой.
— Вас много, это так, — проговорил Эльри в звенящей тишине. — Но первый, кто двинется, умрёт. Многие из вас видели смерть? Я видел, и немало. Я был воином. Свободным. Более вам знать не к чему. У кого иное мнение…
Эльри вдруг как-то осунулся, вздохнул, и взор его приугас. Спрятал секиру под плащем и махнул рукой:
— А, тролль вас подери, делайте что угодно…
Развернулся и вышел.
Никто не шёлохнулся. Только Эгги крикнул вслед:
— Заячья жопа!
Сидри Плотник влепил ему звонкий подзатыльник.
Скоро народ узнал, что бродяга нашёл приют у молодого пивовара в Грененхофе. "Чего ещё ждать от сына изгнанника!" — говорили в трактире. А потом пошёл слух, будто пивовар и рубака — мужеложцы. Одни говорили, будто Снорри вместо жены, другие — что Эльри.
Снорри не знал, о чём говорят в городе. Не до того было. Они с Эльри в четыре руки перестраивали усадьбу. Дело спорилось. Эльри был толковым плотником. Днём они на морозе пилили, строгали, вязали, копали, а вечерами Эльри рассказывал о своих приключениях. Снорри слушал, восхищаясь, ужасаясь и сочувствуя. Собственными геройскими похождениями молодой пивовар похвастать не мог, потому рассказывал сказки и легенды, что слышал от матери и бабушки. Эльри слушал чутко, уходя в древние сказания с головой. Он делался неподвижен, его карие глаза словно бы прозревали дальние пространства, а может — он просто думал о чем-то своём…
