К тому времени, когда солнце наконец начало всходить, я ослабла и устала от своих мучений. Накануне вечером я была занята тем, что бросала в отвесную скалу камни – целую сотню, – пока жилистые человеческие мышцы не сковала жгучая боль. Потом в течение нескольких часов из моих крошечных глаз текли странные влажные капли, а я лежала, съёжившись, на холодной земле, поддавшись слабости в темноте, где никто не видел моего унижения.
Я была на грани.
Спустившись с горы, я пошла по широкой грязной дороге, которая пересекала зеленые, поросшие лесом подножия холмов, как вдруг услышала за спиной топот копыт. К этому времени мои босые ступни были так изранены, что каждый шаг отдавался болью, и чтобы идти, приходилось напрягать каждый мускул. Я даже не сразу поняла, что стук копыт приближается.
Но, едва услышав, как два голоса весело слились в песне, я невольно сжалась.
Только бы не снова эта песня о петляющей дороге! До сих пор она приносила мне одни неудачи!
Хуже того, теперь, когда я разобрала больше слов, оказалось, что новая песня еще бессмысленнее, чем рифма, которую напевал пищевой маг.
Топот копыт и нестройное пение приближались, и я обернулась посмотреть, кто же там едет.
Люди, тоже весьма упитанные, кутались в свободные темно-зелёные одежды, такая же зелёная ткань покрывала их головы. Я никогда не видела, чтобы чешуя у дракона была одного цвета, но, возможно, эти люди надеялись, что их примут за деревья. Если так, то вели они себя слишком шумно. Они сидели высоко в повозке, и даже скрип колёс и топот копыт не могли заглушить их нелепое пение.
Тут они заметили меня.
– О, о, о! – Женщина схватила мужчину за руку. – Фридрих, посмотри, это девочка! О, остановись, сейчас же остановись!
Но люди не просто перестали петь. Мужчина потянул за ремни, которые держал в руках, и лошадь остановилась всего в метре от меня, подозрительно фыркая.
Ах, как досадно иметь крошечные бессмысленные человечьи зубы! Но и без клыков я оставалась драконом. Запрокинув голову, я встретилась взглядом с конём и дала ему понять: у него есть все основания быть подозрительным. Я – хищник. Будь у меня сейчас мои когти и огонь, он бы стал самым лучшим завтраком, который у меня когда-либо был!
– О, бедное дитя!
В ужасе я отшатнулась назад, но слишком поздно. Женщина-человек уже спрыгнула с повозки и обхватила меня руками. Она прижала моё лицо к своей мягкой груди так, что я едва не задохнулась.
– Ты только посмотри на себя! Бродишь здесь в глуши совсем одна! Поверить не могу! О, Фридрих, взгляни: у неё даже ботинок нет! Ей ведь не больше двенадцати, правда? Она как раз то, что мы ищем!
При всём желании я не смогла бы задать ей эти вопросы. Мой рот был плотно прижат к её свободной зелёной накидке, а руки распластаны по бокам.
– Мммппх. – Я попыталась подать голос сквозь сомкнутые губы. – Мппх!
– Да ты
Разве Фридрих что-то сказал? Все, что до сей поры я от него слышала, – это приглушённый вздох, сопровождаемый напряжённым взглядом в сторону. Но моя захватчица подалась вперед, как будто он с ней согласился, и потянула меня к телеге, на ходу снимая с себя зелёную накидку и оборачивая её вокруг моих плеч. Ткань, окутавшая меня, струилась до земли и была такой тёплой, что я не решилась ее скинуть.
