Рядом с другими инкубаторами стоят мамы и папы младенцев. Они приветствуют нас слабым кивком головы. Одна из медсестер как раз меняет на нашей девочке подгузник. Сообщает, что оба наших малыша попили молоко, которое было сцежено из груди Майи. У Майи приходит много молока, намного больше, чем нужно нашим близняшкам. Медсестра спрашивает, может ли больница использовать оставшееся молоко. У двоих матерей оно не пришло, а вместе с тем очень важно именно в эти первые дни, чтобы новорожденные начали получать материнское молоко.
– Конечно, – говорит Майя.
По ее лицу заметно, как она рада.
Мой сын лежит в голубом свете. Он машет ручками и ножками, и я открываю крышку инкубатора. Обнимаю ладонью его маленькое тельце. И тут происходит что-то удивительное. Когда моя ладонь обнимает его, он внезапно затихает. Хватается одной ручонкой за мой указательный палец, сжимает его – поразительно, сколько у него сил. Я шепчу ему через отверстие, какой он силач. Шепчу все, что приходит мне в голову, хвалю его, говорю, как я горд тем, что он мой сын. Пою ему песенки, которые пел, когда он еще лежал в животе у мамы. Он слушает. Я вижу по его лицу. Он поворачивает личико ко мне, под закрытыми веками двигаются глаза, он пытается увидеть меня. Узнает мой голос. Под моей ладонью он лежит абсолютно тихо и слушает. Я шепчу ему, что он самый замечательный сын на свете.
Мы стоим рядом с малышами весь день. Меняемся местами каждый час. Я перехожу к дочке и шепчусь с ней. Изучаю ее красивое спящее личико. Мне кажется, я уже сейчас вижу ее подросшей, взрослой, семилетней девочкой, двадцатилетней девушкой.
Они такие разные. Девочка спокойная, спокойнее мальчика. Если мы не обнимаем его, он начинает дрыгать ножками и ручонками. Она же лежит тихо, сложив на груди ручки, как будто читает молитву. Что нас ждет впереди? Как будут выглядеть их игры, ссоры, какие разные интересы у них будут? Узнаю в малышке Майю: женственность, хрупкость. Я могу часами наблюдать за малышами, чувствую в душе все больше тепла, все лучше узнаю их. Они наполняют меня новыми эмоциями, которым я не в силах сопротивляться.
Время от времени мы шепотом обмениваемся фразами, обсуждая наших малышей. Сообщаем друг другу обо всех мелочах, которые нам удалось в них подметить. О звуках, которые они издают. Смеемся. Мы оба находим это очень трогательным – шептаться вот так о наших детях. Рассказываем друг другу, какие эмоции нас переполняют, когда малыши узнают наши голоса.
Вечером в палату заходит заведующий отделением. Говорит, что хотел бы с нами побеседовать. Мы садимся у него в кабинете. У него натянутое выражение лица, как будто ему стоит больших усилий говорить серьезно.
– К сожалению, дела с вашими близнецами идут не лучшим образом, – говорит он.
Я сглатываю, кадык застревает в горле, сглатываю, сглатываю.
– Мы вынуждены констатировать, что легкие ваших близнецов недостаточно насыщаются кислородом, – говорит врач. – Мы вынуждены воздействовать на них препаратом, который облегчит этот процесс.
Мы слышим, что он нам говорит, его слова достигают нашего слуха, но я защищаюсь от них, а они все летят и летят в меня, и я пускаю их, они корежат и сминают все у меня внутри.
– Нам также необходимо сделать вашим детям переливание крови.
– Все настолько серьезно? – спрашиваю я.
– Да, достаточно серьезно. Нужно сделать переливание сегодня ночью.
Он считает, что сейчас нам лучше вернуться к малышам и провести с ними остаток вечера, поскольку, пока мы с ними, их показатели улучшаются.
– Мы убедились на практике, что, когда дети чувствуют близость родителей, они ожесточеннее борются за жизнь, – говорит он.
Весь вечер мы не отходим от инкубаторов.
– Они такие крохотные, – говорит Майя. – Я не вынесу, если их будут оперировать.
Ей несколько раз приходится выйти из неонатального отделения. Я спрашиваю ее, зачем она это делает.
– Они не должны почувствовать, что их мама чем-то расстроена, – говорит она. – Пусть они знают, что я тут, с ними, и я полна сил, чтобы защитить их, пусть ощущают себя в безопасности.
Я обнимаю ладонью сына. Грудная клетка движется под кожей моей руки. Сейчас он спит. Все мои мысли только о нем – как он лежит тут в тепле инкубатора, укрытый моей ладонью. Я прикасаюсь к нему как можно нежнее, чтобы он знал, что я рядом и слежу за ним. Ничего плохого с ним не случится.
Ночью врачи приступают к операции. Вводят наркоз, делают переливание крови. Активируют легкие. Они говорят, что лучше нам при этом не присутствовать. Если мы хотим, они нам не запрещают, но их опыт подсказывает, что лучше нам остаться в палате. Слишком серьезное испытание для родителей – смотреть, что делают с их малышами во время операции.
Мы сидим в палате и ждем. Майя держит у груди резиновую чашку молокоотсоса, моторчик жужжит, молоко сцеживается, его уровень в стеклянной емкости растет от деления к делению. Упругость ее грудей, чернота глаз. Я понимаю, как сильно она сейчас мечтает приложить к груди малышей.
