Мы сидим молча. Ни один из нас не произносит ни слова до прихода врача, который заходит в палату и сообщает, что операция прошла успешно.
– Теперь будем наблюдать за тем, как меняется их состояние. Будем надеяться на лучшее, – говорит он.
Дни идут. Мы просыпаемся и сразу идем к инкубаторам. Я пою малышам песенки. Ведь именно так ведут себя родители со своими детьми: поют им песенки, разговаривают с ними, ласкают. Дети растут. Крепнут. Я чувствую это по их движениям под моей ладонью.
Медсестры всегда рядом и всегда предупредительны, они очень милые и так хорошо знают свое дело. Я слышу, как они говорят друг с другом и с врачами, слышу, как вносят изменения в расписание, просматривают журнальные записи по всем детям в неонатальном отделении. Как звонят домой и разговаривают со своими семьями. Я запоминаю их имена, повседневные обязанности, манеру говорить, диалекты. Они понижают голос, болтая по телефону со своими супругами или детьми. Может, существует такое предписание, или это просто забота о других людях. Она проявляется в том, чтобы не напоминать нам о существовании обычной жизни за стенами больницы. С трудом верится, что медсестры тоже люди. Что они снимают свои халаты, выходят из больницы, становятся пассажирами автобусов и поездов, что у них есть ключи, которыми они открывают двери самых обычных квартир или домов, что они отчитывают своих детей за устроенный беспорядок, достают из шкафов кастрюли, нарезают овощи, говорят мужьям, что устали после долгого рабочего дня, может быть, рассказывают им о наших близнецах, говорят, что выпили бы сейчас бокал вина.
Медсестры показывают мне, как правильно читать цифры на мониторах и датчиках, данные, показывающие уровень кислорода в крови детей, объясняют, сколько кислорода нужно ввести искусственным путем, где отображаются ритм сердца, температура тела. Все это есть на мониторах, жизнь наших малышей, в цифрах и графиках, в показателях. Я запоминаю, какими показатели должны быть. Когда они ухудшаются, обнимаю наших деток и шепчу им разные слова. Они слушают. Пробуют открыть глазки. Я представляю себе тот день, когда увижу их глаза.
У наших близняшек бывают хорошие и плохие дни. Некоторые дни настолько удачны, что медсестры говорят о прогрессе. Но ситуация быстро меняется. Цифры на мониторах падают, как правило, ночью, несколько раз это произошло совсем внезапно, показания падают ниже критической отметки, и включается сирена. Прибегают медсестры, считывают показания датчиков, наблюдают. В плохие дни у меня все напряжено: живот, шея, без конца я напрягаю их, пытаясь приподнять показатели, исцелить легкие малышей, очистить их кровь.
Мои родители приезжают в больницу каждый день. Почти всегда они появляются вечером, в часы посещений, но в течение трех дней после операции приходят уже ранним утром. Я случайно замечаю их, идущих по коридору к неонатальному отделению. Они держат друг друга за руку, меня они не видят, разговаривают о чем-то вполголоса.
Они не знают, что я их видел, – и в этом есть что-то противоестественное. Как будто я подкрался и наблюдаю за чем-то, не предназначенным для моих глаз. Но дело не только в противоестественности. Я чувствую, что они изменились. Из них как будто выпустили воздух. У них другие лица. Что-то почти незаметное глазу произошло с морщинами вокруг губ и глаз, черты отяжелели. Отец подволакивает ногу, горбится больше обычного. Они уже лет пять как разменяли шестой десяток. За последнюю неделю мои родители постарели.
И вот они замечают меня. Мама улыбается. Они говорят, что оба взяли отгул. Захотели приехать и посмотреть на внуков.
– Как рука? – спрашивает отец.
– Не очень, – говорю я.
Это он про ручонку нашего мальчика. От постоянных уколов и электродов рука у малыша распухла, увеличившись почти в два раза, и вся посинела. Врачи боятся инфекции и колют ему антибиотики. Если процесс не остановить, придется ампутировать руку.
Я провожаю родителей до инкубаторов. Они моют и дезинфицируют руки и по очереди протягивают их сквозь отверстие, чтобы прикоснуться к детям.
– Ручка все еще очень синяя, – говорит отец, дотрагиваясь до внука.
– Да.
Мой папа смотрит на моего сына.
– Мальчик мой, – говорит он.
Он всегда говорил это мне, когда я падал и ударялся. В этом слове было что-то утешительное. В том, что я был «его мальчиком». Когда маме сообщили, что у нее рак, он сказал ей то же самое. Обнял ее и сказал: «Девочка моя». И она успокоилась. Я не знаю, что в этих словах такого утешительного.
В один из вечеров, когда мы уже собираемся ложиться, к нам в палату заходит заведующий. Я лежу на кровати, Майя в ванной, чистит зубы. Он пододвигает себе стул и садится.
– Сегодня в состоянии ваших детей произошло ухудшение, – говорит он. – Мы не хотели вам говорить, пока не будем окончательно уверены… У вашей девочки произошло кровоизлияние в мозг.
– Но ведь она не умрет? – спрашивает Майя.
– Да, у нее не самое сильное кровоизлияние. Но это, к сожалению, еще не все. Ее легкие начали кровоточить.
Он достает из кармана ручку и несколько раз щелкает кнопкой.
