Я пью вино. Каждый вечер выпиваю бутылку, которую Николо выбрал для меня. Пью из одного и того же бокала, осадок дней в нем все выше. Я не держу вино во рту, проглатываю, едва успев почувствовать фруктовый вкус, кислинку и алкоголь. Вино помогает мне забыться. Ненадолго, всякий раз только на несколько секунд. Несколько секунд покоя.
Я не отдаю себе отчета в том, какие вина я пью. Николо прекрасно разбирается в вине, и я не сомневаюсь, что он посылает мне лучшие сорта, какие у него только есть, но я не обращаю внимания на этикетки, просто наполняю бокал и выпиваю. Осушаю бутылку за бутылкой, вечер за вечером, но не пьянею. Вино, как наркоз, снижает чувствительность, помогает выдержать поток плохих воспоминаний, на время справиться с ними. Потом они возвращаются снова, во всех подробностях, поражают тебя мощными электрическими вспышками. Эти подробности причиняют такую боль, подробности, не оставляющие тебя ни на секунду. Ножки и ручки, то, как они ими дрыгали, как дышали, когда спали в инкубаторах, вся эта аппаратура, подсоединенная к их телам, распухшая рука нашего мальчика, должно быть, причинявшая ему сильную боль, их губы, то, как они ими шевелили, их носики, то, какие они были беспомощные, как лежали в голубом свете и боролись за свои короткие, очень короткие жизни.
Я выставляю пустые бутылки на площадку вместе с грязными мисками. Я не выходил из квартиры с того момента, как мама привезла меня в тот день. Погода снаружи чудесная. Я уже не раз думал, что нужно подняться и выйти на улицу, что мне станет лучше, если я прогуляюсь в такую замечательную погоду. Вот только мне не подняться. Я продолжаю сидеть в своем кресле изо дня в день, из ночи в ночь.
Меня охватывает страх при мысли о том, что мне придется выйти из квартиры, спуститься вниз, пойти в магазин, решить, что я куплю, достать из кошелька деньги, смотреть другим людям в глаза. Я не способен даже решить, что купить поесть. Одна мысль о необходимости принимать решения изматывает меня. Я неспособен даже принять решение пойти лечь в кровать. Почти каждый вечер я засыпаю, сидя в кресле. И просыпаюсь порой от звука собственных рыданий.
Однажды утром раздается стук в дверь. Это не официант, они стучат иначе. Я жду, пока постучавший уйдет. Наверное, еще один посыльный с букетом. После похорон каждый день приносили несколько, они стучат в дверь, но не задерживаются, оставляя букет за дверью. Стоит мне открыть дверь, как букет падает на пол в прихожей. Я подвигаю его ногой в сторону, не поднимая с пола. У меня нет сил разворачивать их, ставить в вазы. Не могу взваливать на себя ответственность за жизнь этих цветов.
Человек за дверью несколько раз стучит в дверь ладонью. Я слышу голос. Это Николо, он окликает меня по имени. Я выглядываю в прихожую. Он снова выкрикивает мое имя. Потом наступает тишина. Немного погодя я слышу, как в замочную скважину вставляют ключ, и в дверном проеме появляется лицо Николо. Он останавливается на пороге, возможно, раздумывая, не уйти ли ему. Его рука не отпускает дверную ручку. Что-то появилось в его взгляде, чего я раньше не замечал: какая-то дистанция, отчужденность. Он замечает букеты на полу.
– Какого черта…
Николо закрывает за собой дверь и, подобрав с пола увядшие цветы, заходит с ними в гостиную и кладет на обеденный стол.
– Я уже думал, что ты… на секунду испугался, не случилось ли чего, – говорит он. – Поэтому просто зашел… ты уж извини, что…
– Ничего, – говорю я.
Мой голос звучит неестественно, это первые слова, которые я произношу после нескольких дней молчания. Он делает пару шагов в мою сторону, но останавливается посреди комнаты.
– Просто хотел глянуть, как ты.
Он проводит ладонью по лысой макушке.
– Юлия меня ругает за то, что я до сих пор к тебе не поднялся, – говорит он.
Снова проводит рукой взад и вперед по макушке и щурится, как человек, которому солнце бьет в глаза.
– Она сказала мне, чтобы я поднялся наверх и… что это было бы свинством с моей стороны не…
Смущенная улыбка пробегает по лицу Николо.
– Нет проблем, – говорю я.
– Но как… – продолжает он, – как ты вообще? Я имею в виду, в целом.
– Не знаю.
Он кивает на мой подбородок.
– Отрастил щетину. Я еще не видел тебя таким заросшим.
Я ощупываю подбородок.
– Как-то не думал об этом.
– Тебе идет, кстати.
Он замечает на полу рядом со столом бокал, подходит к двери в сад.
– Ничего, если я открою дверь, а то тут дышать нечем.
– Да.
Он открывает дверь и стоит в ее проеме.
– Забавно смотреть на сад отсюда, – говорит он. – Он совсем по-другому выглядит, когда смотришь на вишню с этой стороны.
– Да.
– У нас внизу от этого дерева сплошная тень. Подумываю его спилить, хотя жалко, конечно.
Из кресла мне видно верхушку кроны.
– Красивое дерево, – говорю я.
– Да, очень. Красивое. Не стоит его спиливать.
Он поворачивается ко мне.
– Ну что, угостишь кофе?
– Да.
– Я поставлю воду.
– Да, но… Да. Я сейчас…
– Сиди.
Он идет на кухню. Гремит чайником, вода течет из крана, хлопают дверцы шкафчиков.
– Твоя мама сто раз звонила, ее беспокоит, что ты не подходишь к телефону, – говорит он.
