Я смотрел, как они подходят к могиле. Они останавливались рядом с ней с пустыми руками, и это было по нашей вине. Я подошел к маме. Шепотом сказал ей, что не догадался, для чего были предназначены цветы, не понял, что они для всех.
Мама посмотрела на меня и погладила по щеке. Сказала, что это совсем не страшно, что речь идет в первую очередь обо мне и Майе. Однако все равно, даже когда мы потом собрались на поминки у матери Майи, эта мысль преследовала меня неотступно. Я думал о том, как я мог не догадаться.
Николо опускает фильтр. Он наливает кофе в чашки, кофейный аромат растекается по гостиной.
– У нас масса клиентов, которые заказывают лювак каждый раз, когда приходят в наш ресторан.
Он долго смакует первый глоток.
– Ты когда-нибудь пробовал лювак?
– Думаю, нет.
Он кивает на мою чашку.
– Спасибо.
Я беру чашку и отпиваю из нее. Кофе крепкий, в нем чувствуется сладость. Привкус корицы, тростникового сахара.
– Особенный вкус, правда?
– Да, – говорю я.
Он делает еще глоток, ставит чашку на стол. Перебирается в кресло.
– Виверровые, – говорит он.
– Ты о чем?
– Виверровые. Это, вообще, что, кошки или лисы?
– Не знаю.
Он барабанит кончиками пальцев по коленям, вскакивает с кресла и выходит на кухню. Возвращается с пачкой кофе.
– Тут ни слова не написано о том, что это за звери, – говорит он.
Он зачитывает вслух описание продукта на упаковке.
– Этот кофе сделали на Сулавеси, вы случайно не были на Сулавеси, когда ездили в тот раз в Индонезию? – спрашивает Николо.
– Были.
Николо открывает пачку и вдыхает аромат кофе.
– От нее никаких вестей.
– Нет.
Он ставит пачку на стол.
– Твоя мама рассказала, что произошло в больнице.
– Ясно.
– Может, тебе стоит позвонить ей, Майе, я имею в виду, или…
Какое-то время он сидит молча.
– По крайней мере, хорошо уже то, что ты более или менее похож на человека, – говорит он.
– Да.
Он допивает свой кофе.
– Вот. Мне пора, наверное, возвращаться в ресторан. У нас в семь придет большая компания.
Я киваю.
– Может, тебе что-то нужно?
– Не-а.
– Тебе достаточно просто сказать мне.
Он относит френч-пресс и чашки на кухню. Я слышу, как он убирает чашки в посудомоечную. Открывает шкафчик. Немного погодя до меня доносится гул посудомоечной.
На седьмой день после похорон я слышу, как они идут. Поднимаются по лестнице. Толпятся за дверью. Мои веки сковала корка, соль трескается, когда я пытаюсь приоткрыть их. Они стучат в дверь, их шаги на лестничной площадке, их пальцы, прикасающиеся к двери, их перешептывание и один голос погромче – Николо. Слышу ключ в замочной скважине.
Они входят в гостиную осторожно, их лица, печаль на лицах, печаль во взглядах, когда они видят меня, сидящего в кресле напротив двери в сад, недвижимого, едва дышащего. Моя мама берет стул и садится возле меня.
– Сыночек, – говорит она, – сыночек.
Она ласково проводит пальцем по влаге на моих щеках. Пытается сдержаться и не зарыдать.
– Сейчас мы возьмем тебе какую-нибудь одежду. И заберем тебя с собой. Ведь ты поедешь?
Лицо мамы. Ее лицо такое, каким я его помню, и ее голос, и чувство защищенности.
– Да, – шепчу я.
Она берет меня за руку, она хочет, чтобы я встал с кресла, но у меня не получается подняться на ноги. Подходят папа и Николо, они подходят с печальными выражениями на лицах, наклоняются надо мной, подхватывают меня под руки и вытаскивают из кресла. Я стою между ними. Николо с отцом поддерживают меня, пока мама надевает на меня ботинки.
– Пойдем к машине, – говорит папа.
Я вишу между ними, они почти несут меня в прихожую, на лестницу. Папа кладет мою руку на перила, говорит мне, чтобы я держался. Я вцепляюсь в перила, и мы спускаемся. Папа идет рядом, Николо прямо перед нами, готовый подхватить меня, если я упаду. Мы медленно спускаемся на площадку пролетом ниже. На стене висит Сатурн, глаза, глаза навыкате, страх в его глазах, скорбь. Скорбь.
На улице утро. Раннее солнце нежится в саду. Мимо нас по дороге проезжает машина, чуть подальше доносится стаккато ударов молотком, гул транспорта на улицах с оживленным движением, пахнет цветами и дровами, асфальтом и опавшими листьями.
Папа и Николо помогают мне забраться на заднее сиденье. Мы ждем маму, собирающую в квартире одежду и необходимые вещи. Папа благодарит Николо за то, что тот им позвонил. Николо улыбается мне, он смущен, может, стесняется моих родителей, может, меня. Ведь он стал свидетелем моего состояния. Хочет, чтобы я знал, что он все понимает. Дает мне понять, что не имеет значения, как я выгляжу.
Он предлагает папе сигарету. Отец берет, несмотря на то, что в жизни не курил ничего, кроме трубки. Дым поднимается, и ветерок разрывает его на части.
За нашей машиной останавливается фургон, доставка продуктов в ресторан. Николо приводит одного из ребят, помогающих на кухне, и тот начинает заносить ящики внутрь.
