Оказавшись в чуждом окружении, человек меняется. Часто — до неузнаваемости. Этот мир — чужой для людей. Тут оживают самые страшные и бредовые фантазии. И человек меняется, подстраиваясь. Он меняется и уже не понять, что страшнее: оживший мертвец, читающий жертве стихи, или самый обычный человек, для которого предательство, ложь и насилие — привычное дело. «Прекрасный язык, сарказм, циничность, чувственность, странность и поиск человека в человеке – всё это характерно для прозы Данихнова, всем этим сполна он наделил своё новое произведение.» Игорь Литвинов «…Одна из лучших книг года…» Олег Дивов
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ПЛАЧ НАД ЦИФРАМИ
Глава первая
Катенька связала для сокольничего Феди замечательные варежки. С ромбиками. Федя примерил варежки и обомлел:
— Хороши! А где ты вязать научилась?
— Ну-у… — Девочка неопределенно махнула рукой.
— Красавица ты наша, — умилился сокольничий.
В сени вошел злой с мороза Ионыч. Затопал сапожищами, сбивая снег, заухал, словно филин. Увидел варежки, бросил:
— А мне почему не связала?
— Не успела, дяденька… — прошептала Катенька.
— “Не уфпела — не уфпела”, — передразнил Катеньку Ионыч и приказал Феде: — Выйди, полей.
— Холодно, Ионыч!
— Водки тяпни для сугрева и иди.
Ничего не поделать: Федя тяпнул водки, накинул на плечи медвежью шубу и вышел наружу. Снега намело порядочно. Федя топнул по снежной корке, оставил глубокий след. Вытащил ногу, а сапог застрял в снегу.
— Непорядочек, — горько усмехнулся сокольничий и в одном сапоге пошел к тарелке. Из снега выглядывал только самый верх непознанного летательного аппарата, этакий серебристый прыщик с тремя лампочками — красной, зеленой и желтой. Горела желтая. Сокольничий открыл дверь в кособокую кладовку, вытащил шланг. Покрутил в руках.
Крикнул:
— Ионыч!
Ионыч распахнул заледенелое окно прямо у Фединого носа:
— Ну чего тебе?
— Вода горячая есть?
— Есть, всё есть, котел с утра как заведенный работает.
Федя протянул ему шланг:
— Подключи, пожалуйста.
— “Подклюфи, пафалуста”, — противным голосом передразнил Федю Ионыч, схватил шланг и исчез в доме. В окошке появилась любопытная Катенькина мордашка. Сокольничий подмигнул девочке. Катенька спросила:
— Испечь пирожки на вечер?
— Испеки, родненькая, — попросил Феденька. — К водке пирожки замечательно пойдут.
— С капусткой или с картошкой?
— И с капустой, и с картошкой, а еще с яблочным повидлом испеки.
— Хорошо, дяденька!
— А ну пшла! — рявкнул Ионыч из глубины комнаты. Девочку как ветром сдуло. Ионыч сунул голову в окно и, слизывая с побледневших от холода губ снежинки, вручил Феде шланг.
— Давай быстро, пока я не околел на морозе.
— Ты крепкий, Ионыч, — почтительно сказал Федя. — Не околеешь.
На душе у Ионыча потеплело от такой похвалы.
Федя направил шланг на тарелку и открыл воду. Тонкая струйка теплой воды полилась на серебристый прыщик и рядом, растапливая снег. Федя поливал до тех пор, пока не загорелась зеленая лампочка.
— Ну че? — спросил Ионыч. — Хватит уже! Воду-то экономь.
— Да всё вроде, — сказал Федя, закрывая шланг.
— А тарелка как? — уточнил Ионыч. — Теплая хоть?
Федя снял варежку и потрогал тарелку. Тарелка была теплая. Феде показалось, что внутри что-то или кто-то стучит.
— Теплая, Ионыч!
— Ладно, пошли водки тяпнем, — решил Ионыч и закрыл окно.
Федя, кутаясь в шубу, подошел к двери. Сунул ногу в застрявший в снегу сапог, вытащил. В небе что-то протяжно загудело. Сокольничий поднял голову, прикрыв ладонью глаза от падающего снега. По серому небу медленно ползли два темных пятнышка.
— На юг летят, — пробормотал Федя.
— Федя! — глухо закричал Ионыч из-за двери. — Где ты там? Поторопись, что ли!
Сокольничий поспешно вошел в дом. Разделся, стал накрывать на стол. Ионыч одобрительно кивнул, снял со стены гитару и попытался взять аккорд. Струна порвалась. Ионыч выругался и метнул гитару в угол. С жалобным мявом из-под треснувшей от удара гитары выползла покалеченная кошка Мурка.
— Когда ж ты уже сдохнешь, вредное животное! — в сердцах бросил Ионыч.
Мурка спряталась за комод и стала заунывно мяукать.
Рассерженный Ионыч подошел к Катеньке. Девочка возилась у плиты.
— Работаешь?! — рявкнул Ионыч.
— Малютка наша! — воскликнул сострадательный Федя.
— Работаю, дяденька, — робко ответила девочка.
— Отхлестать бы тебя хворостиной, — сказал Ионыч, — да хворостину жалко!
— Жалко… — грустно кивнула Катенька.
— Как там стол, Федька? — крикнул Ионыч. — Накрыл уже?
Федя как раз закончил устанавливать пузырь самогона. Пузырь стал точно посреди стола — симметрично двум граненым стаканам. Ионыч подошел к столу, подвинул колченогий табурет, сел.
— А огурцы где? Катька-а-а-а!
— Несу, дяденьки! — Девочка тащила к столу здоровенную десятилитровую банку с солеными огурцами.
— Малютка наша! Уронит же! — Федя всплеснул руками и кинулся Катеньке на помощь, но Ионыч схватил его за рукав, остановил.
— Не порть мне девчонку. Пусть сама.
— Эх… — вздохнул Федя.
— А вот и огурчики, дяденьки. — Катенька с трудом водрузила банку на столешницу.
— А крышку открыть? — Ионыч приподнял левую бровь.
Катенька сбегала за открывалкой и, сосредоточенно пыхтя, раскупорила банку.
— Крышку рядом положь, — приказал Ионыч, доставая вилку. — Ну-с, приступим, помолясь. Ты, Катька, ступай. Тебе, безбожнице, никакая молитва не поможет.
