Быстро допив крепкий чай со сладкими булками, она спросила «дядю Махора» нельзя ли ей пересесть к костру. Разрешение конечно же было тут же получено. Махор за руку подвел Элен к левому, самому большому костру, над пламенем которого на рогатинах были установлены несколько прутиков с жарящимися на них кусочками мяса.
— А ну, братва, подвинься, дайте маленькой госпоже у костра погреться, — зычно не попросил, а скорее повелел Махор, обращаясь к четырем мужчинам. Один из них, абсолютно лысый с длиннющими обвислыми рыжими, почти красными, усами оглянулся и подтянул от кучи дров круглое полено, предлагая его девочке как сиденье. Но Махор снова бросился на защиту своей подопечной:
— Ты чё, башкой что ли ослаб?! Предлагаешь маленькой сэви на кривой коряге сидеть?! Давай сюда свою скамейку.
Рыжеусый, к удивлению и немалому смущению Элен, послушно привстал и передал Махору своё сколоченное из трех досок сиденье. А себе же взял ту самую «кривую корягу».
Элен было крайне неловко.
— Дядя Махор, это совсем не обязательно, — сказала она и затем, поглядев на рыжеусого, пробормотала: — Простите.
— Садись, дочка, садись. Ему с его жопой деревянной все равно на чем сидеть, — Махор установил скамеечку на лучшем, по его мнению, месте и усадил девочку. Себе же он принес высокую скамейку от стола и словно ангел-хранитель разместился где-то за правым плечом Элен.
Мужчины замолкли и некоторое время рассматривали свою гостью. Девочка, чувствуя себя неуютно, протянула руки к огню, неотрывно глядя на языки оранжевого пламени. Наконец она собралась с духом и подняла глаза на мужчин. В заросших или плохо выбритых, отмеченных шрамами и морщинами, обветренных, потемневших лицах этих людей не было и тени столь привычных ей по прежней макорианской жизни гладкости, свежести, благоухания и румянца. В них не было ни капли от идеальности классических черт или неестественной выскобленной глянцевости успешности и состоятельности. Они были как камни или деревья, действительно жесткие и колючие, но и при этом какие-то надежные, фактурные что ли. В их огрубевших ладонях, стертых сапогах, теплых глазах, зазубренных ножах застыл немыслимый для девочки опыт. Проливая свою кровь и чужую, наполняя себя бесконечными дорогами среди ветров, лесов и морей, они привыкли гораздо проще относиться к страданиям вообще и к смерти в частности, они научились ценить жизнь в таких моментах и крохах, которые жители сытых благополучных миров просто и не замечают. Казалось в них нет ничего привлекательного, простые и примитивные, естественные и прямолинейные они даже внушали девочке наверно испуг и какое-то отвращение и все же она чувствовала странное очарование силы и воли, сквозивших в каждом их слове, жесте и улыбке. Впрочем, Элен тут же отмахнулась от всех этих мыслей, вспомнив как дедушка Родерик частенько журил её за то что она, по его выражению, слишком остро чувствует людей и на пустом месте нагромождает всякую несуразицу, приписывая людям несуществующие мотивы, эмоции, склонности и т. п.
Один из охранников, с чудовищным горизонтальным шрамом в верхней части лба, словно после попытки скальпирования, спросил:
— У тебя откуда такой синячище-то? Папашка что ли лупит?
Из-за спины Элен тут же подал голос возмущенный Махор:
— Ну кого папашка лупит? Чего ты мелешь, обормот губастый. Сказано же тебе, из благородных. Какой он тебе папашка!
Однако «скальпированный» и бровью не повел и продолжал глядеть на Элен, в ожидании ответа.
— Подралась, — ответила она и ощутила некоторую гордость при этом.
— О, так ты у нас девица не промах, — улыбнулся высокий, худой охранник с костлявым, угловатым, как будто даже изможденным лицом. Мужчина выглядел так, словно последние несколько месяцев ему выпало тяжко скитаться без воды и пищи.
— Надо медяшку какую-нибудь к синяку приложить или лист аленды. Или козьим пометом намазать, — посоветовал четвертый мужчина, вроде бы и молодой, но с множеством седины на голове, которая еще и располагалась как-то странно, пятнами.
— Зачем? И так пройдет, — отмахнулась девочка.
— Ну пока пройдет, все женихи разбегутся, — снова улыбнулся костлявый «скиталец». — Или ты женихами пока еще не интересуешься?
— Не интересуюсь, — ответила Элен и покраснела.
Мужчины заулыбались.
— Зовут-то тебя как? — Спросил «скальпированный».
— Элен.
— Элен… это то есть Ленка что ли? — Уточнил молодой «седовласый».
— Ну какая тебе «ленка»! — Снова всполошился Махор. — Думай что несешь, голова твоя садовая. Понимать-то надо о ком говоришь. Племянница самого… самого…, — но поскольку Махор и сам не знал точно кого именно, то и замолк посреди фразы.
— Кого? — Не понял «седовласый».
— А того! — Веско произнес Махор, выпучив глаза, и для убедительности воздел над собой указательный палец.
«Седовласый» посмотрел туда, куда указывал палец и спросил:
— Господа Бога что ли? — И все четверо громко захохотали.
— Тьфу ты, дурачье, — проворчал Махор.
