В кустах он провел несколько долгих томительных часов. Он замерз, одежда отсырела, время от времени он осторожно принимался разминать тело, проклиная ветреную девицу, которая не торопилась возвращаться домой. Один раз во время такой разминки из-за угла появился лохматый Буля. Он сонно поглядел на заросли где шелестел листвой странный гость, предпочитавший проводить ночь не в теплом доме, а в колючих влажных кустах, задрал ногу на ближайшую чурку и вернулся обратно в конуру.
Наконец рассвело. Но Цыс продолжал сидеть в засаде, уверенный что девушка может появиться в любую минуту. Конечно же она постарается вернуться до того как проснутся родители, полагал он. Но солнце поднялось уже над скалами, залило радостными лучами крышу симпатичного зеленого дома с тремя мертвецами, а Тойра так и не появилась. Цыс весь издергался. Он снова начал думать что может быть она все же что-то увидела и в страхе бежала в город, чтобы призвать судебных гвардейцев. А лестница у окна всегда стоит. В таком случае нужно срочно убираться отсюда.
В расстроенных чувствах Цыс вернулся в дом. Прежде чем уходить, он хотел во-первых погреться у камина, а во-вторых при дневном свете поглядеть нет ли в доме чего-нибудь ценного, что стоило бы прихватить с собой. Но как только он вошел в гостиную, на тяжелом обширном столе, за котором они вчера ужинали, он увидел сложенный белый лист, придавленный каменной фигуркой колеса. Цыс взял лист, развернул, прочитал и медленно опустился на ближайший стул. В его какой-то совсем опустевшей голове одиноко бродила только одна не слишком глубокая мысль: "Надо же, бывает же такое".
В большей части своей записки Тойра слезно умоляла мать, отца и дядю Марида простить её за то что она вот так вот, тайком, против их воли, покидает семью, дом и даже саму гипарийскую веру и навсегда уезжает в неизвестном направлении с неким Ченгером, без которого она не может жить и которого безответно любит, несмотря на то что все её родные против него и его веры.
Цысу показалось что у него задергалась щека. Тик, испуганно решил он. В свое время в Мэдфорде он достаточно нагляделся на несчастных, чья жизнь была буквально превращена в ад непроизвольными подергиваниями различных частей тела. Довела проклятая, устало подумал он о Тойре. Но злость была мимолетной, его снова и снова захлестывало ощущение непостижимой загадочности бытия, какой-то его умышленности и даже насмешливости. Слишком уж удивительным ему представлялось случившееся совпадение. Девочка решила бежать из дома именно в ту ночь, когда все её родные погибли и она сама лишь чудом этого странного совпадения избежала смерти.
Он вспомнил о том что девушка вчера казалось ему то несколько напряженной, то странно рассеянной. И к тому же она очень рано ушла спать. Тогда это удивило его, неужели девица не желает послушать занимательные истории бродячего миттера?
После того как восхищение удивительной игрой случая отступило, его охватила досада. Из-за этой малолетней дуры он полночи проторчал в кустах.
Цыс поднялся со стула. "Ладно", решил он, "всё что ни делается всё к лучшему". По крайней мере дом теперь принадлежит ему.
У него мелькнула мысль что он в какой-то степени даже рад что не пришлось убивать Тойру. Всё-таки почти ребенок, невинное создание. Но Цыс тут же с негодованием отмел подобные рассуждения. Ребенок, взрослый, значения не имеет, все они просто животные, одним меньше, одним больше для мироздания совершенно не важно. И для него тоже. И Цыс гордился тем что ему действительно, до глубины души абсолютно безразличны жизни кого угодно в этом мире. Это была не какая-то поза или бахвальство, декларируемое лишь на словах, это является его глубинным мироощущением, его искренним отношением. И неосознанно, а порой и осознанно Цыс считал это своим интеллектуальным достоинством, чертой, которая возвышает его над другими людьми, делает его особенным и недостижимым. "Так что ей лучше не возвращаться в родительский дом", заключил он, убежденный что немедленно расправится с Тойрой, если она вдруг объявится на пороге "Лилового облака".
Но есть еще одно дело, не терпящее отлагательства, подумал он и вышел из дома. Найдя возле поленницы топор, он поднял его и направился к собачьей конуре. Буля вышел к нему навстречу и приветственно, но несколько лениво замахал хвостом. Пёс судя по всему уже считал Цыса вполне своим человеком, раз уж тому позволили провести ночь в доме.
Цыс замер, спрятав топор за спину. Карие глаза собаки глядели на него вполне дружелюбно и даже доверчиво. Пёс тянул к нему свою лобастую голову, привыкнув что всем всегда хочется погладить её. И мысль о том что сейчас в этот лоб ударит тяжелая сталь топора и расколет череп на части вызвала у Цыса неприязнь. Он усмехнулся. Ему показалось забавным, что он, не колеблясь ни секунды, умертвил трех людей, а тут вдруг испытывает некие сомнения перед тем как зарубить эту бесполезную лохматую тварь.
