— Тебе тоже придется лечь, Ари, — в хриплом шепоте Демида угадывается улыбка. — Наша дочка слишком убедительный ребёнок.
— Скорее упертый, — ворчливо отвечаю, укладываясь по другую сторону от малышки, — но здесь тебе точно не стоит удивляться.
Катя счастливо смеется, не отпуская наши с Демидом шеи, и уже через минуту громко сопит, уткнувшись мне в ухо.
Демид делает попытку встать, дочка открывает глаза, хлопает ресницами в тусклом свете ночника.
— Папа.... — зовет сонно, и он вмиг падает обратно.
— Я здесь, Котенок. Твой папа теперь всегда будет рядом с тобой.
И хоть он ничего такого не сказал, у меня в горле образовывается ком.
В палате полумрак, в тишине слышно лишь сопение дочки и шумное дыхание Демида.
Я почти не дышу. Только сердце учащенно бьется в области гортани.
Демид тоже не спит, но он и не притворяется. Лежит с открытыми глазами, забросив руку за голову, и смотрит в потолок. На другой его руке спит Катя.
Она во сне прижимается то ко мне, то к Демиду, и эти сонные метания девочки только добавляют душевных терзаний.
Я должна была послушать Феликса. Демид нужен Котенку, она настолько искренне и непосредственно демонстрирует, как нуждается в нем, что у меня щемит сердце. И совесть.
— Ты должна ее удочерить, Арина, — слышится в темноте приглушенный голос Демида. — Ты ее мать, а не опекун.
Замираю.
Значит, Демид не собирается отнимать дочку?
— Хорошо, Дем, — сглатываю. Он молчит, затем снова заговаривает.
— Я тоже ее удочерю. Она будет Ольшанской. И это не обсуждается.
Молчу. Разве для меня это новость?
— Ты мне одно скажи, Арина, — Демид приподнимается на локте. — Почему Ди Стефано?
Катя во сне всхлипывает, ерзает. Наклоняюсь к ребенку, но Демид опережает. Гладит темные кудряшки, шепчет «Тихо, шшшш....», невесомо касается губами насупленного лобика.
Я всё ещё не верю. Хочется побольнее себя ущипнуть, чтобы убедиться, что это не сон.
— Так почему, Арина? — спрашивает Демид, когда малышка засыпает. Он говорит тихо, чтобы не разбудить дочку, и все равно звук его голоса будоражит. — Ты так хотела её от меня спрятать, что решилась связаться с Винченцо?
— А разве я прятала её от тебя, Демид? — отвечаю вопросом на вопрос. Он непонимающе хмурится. — Я работала в кафе официанткой на глазах у всех, пока не вырос живот. Как раз там меня Феликс и увидел.
— Официанткой? Зачем?
— Мне надо было где-то брать деньги, чтобы не сидеть на шее у отчима. Это потом ты привез их много...
Замолкаю, потому что мы оба слишком ярко помним его визит.
— Ты в любой момент мог меня найти, — добавляю совсем тихо. — Я ещё долго жила у мамы. Если бы ты приехал, то увидел бы Катю. Мы оба знаем, что ты не хотел меня видеть, так что прости. Тебя со счетов я списала.
Демид заметно дергается и с опаской оглядывается на спящую дочку.
— Спасибо за правду, — шепчет сипло. — Но я так и не услышал, почему Ди Стефано?
— Я не хотела, чтобы она была Покровской, — отвечаю и наблюдаю редкую картину в виде шокированного Ольшанского.
— И чем перед тобой так провинился Глеб?
Долго молчу, подбирая слова.
— Я не могу допустить, чтобы с Катей кто-то решил поквитаться из-за ошибок ее деда, — набираюсь смелости и добавляю, — и ее отца. Поэтому я попросила у Феликса в обмен на остров защиту фамильи. Винченцо решил ее по-своему.
Демид ложится обратно, подкладывая руку под голову. Теперь мы не видим друг друга, разделенные сопящей дочкой. Но я хорошо представляю, как сверкают в полумраке его глаза.
— Беременность была проблемной?
— Нет, — отвечаю в темноту, — все было хорошо.
— Катя отстает в развитии?
— Только в физическом. Она очень сообразительная девочка.
— Что было, когда я ушел?
— У меня начались роды. Вовремя вернулась мама, вызвала неотложку, и меня отвезли в больницу. Врачам удалось остановить родовую деятельность, и я две недели пролежала на сохранении.
— Знаю, у неё легкие не раскрылись, — перебивает Демид. — Значит, если бы я вернулся, нашел бы тебя в луже крови?
— У меня открылось кровотечение.
Я не хочу обвинять и не хочу судить. Я давно простила и отпустила. Но я слишком хорошо изучила Демида. И если он крайне требователен к другим, то к себе его требовательность возрастает в геометрической прогрессии.
Сейчас он сгрызает себя изнутри, и пока он сам себя не простит, мое прощение его не спасет.
Демид начинает говорить, и я вздрагиваю, насколько он зеркалит мои мысли. Или он просто научился телепатировать?
— Я очень виноват перед тобой, Ари, — в его голосе звенит настоящая физическая боль, — и я должен просить у тебя прощения. Но я не могу просить, чтобы ты меня простила, пока я сам себя не прощу.
— Ты ничего мне не должен, Демид, — сглатываю, — все твои долги только перед Катей.
— Нет, — он качает головой, протягивает руку через спящего ребенка и находит мою ладонь, — нет, Ари, это не так.
Его ладонь широкая и теплая, он тянет мою руку и прикладывает к своей щеке.
— Мы с тобой все это время были только любовниками, малыш. Теперь придется учиться быть родителями. Ты уже научилась, а я хз как это делается.
Он проворачивает голову, и я чувствую на ладони его губы.
