– Пусти, мне больно, – как только говорю об этом, Кай отпускает меня.
– Три недели, Ксюш. Для тебя все решили какие-то три недели?
– Какие три недели, Вадим? Ты пропал на четыре года, – бросаю я и выхожу, чтобы вернуться к сыну.
В душе не просто скребут кошки, они раздирают все в клочья, от чего становится так больно, что тяжело даже дышать. Не знаю, про какие три недели говорит мне Кайровский. Но знаю одно: он не вернулся ко мне. И мне этого достаточно, чтобы спустя четыре года винить его, а не себя в том, что мы не вместе.
Возле игровой вытираю слезы, что по дороге вырвались наружу, и, натянув улыбку, вхожу в зал, где веселится Данька. Увидев меня, он радостно бежит мне навстречу.
– А где Дед Молоз? – расстроенно надувает губки.
– Не нужно его так называть, сынок, – ласково глажу его по мягким волосам.
– Почему? У него имя есть?
– Есть.
– Вы как раз вовремя! – подает мне курточку Маша. – Ну что, Дань, пойдем подарки открывать? – спрашивает у сына, но осекается. – Или я больше не нужна?
