– Как и я, – говорит бабуля, слегка хмуря брови. – Юная леди, которая купила его, Маккензи Кэбот, пообещала, что сохранит наши с твоим дедушкой намерения в отношении этого места, сохранит его очарование и характер. Она присылала мне чертежи обновлений, которые они планировали делать, вместе с фотографиями прогресса. Они и правда доказали ее стремление восстановить все как можно ближе к оригиналу. Но я не получала обновлений с начала июня.
Ее беспокойство очевидно. Я знаю, это самый большой страх бабушки – что «Маяк» станет совершенно неузнаваемым. Отель был ее наследием. Он пережил три урагана, дважды с любовью перестраивался бабушкой и дедушкой. Они вложили в него все, что у них было. Их кровь, пот и слезы. Их любовь. И меня немного раздражает, что ни один из их четверых детей даже не поборолся за то, чтобы сохранить это здание в кругу семьи.
Два моих дяди, Уилл и Макс, живут в Бостоне со своими женами, и у каждого из них по трое маленьких детей. Оба были совершенно непреклонны в том, что не собираются переезжать на юг, дабы ремонтировать отель, который им безразличен. У тети Жаклин и ее мужа Чарли дом в Коннектикуте, трое детей и нулевой интерес к тому, чтобы окунуться в индустрию гостеприимства. А еще есть мама, живущая в Бостоне, у которой все дни расписаны по минутам. Она занята тем, что направо и налево тратит деньги бывшего мужа, что сейчас происходит уже из чистой злобы, поскольку она вышла замуж богатой и независимой. Таннеры стоят миллионы. Но мой бывший отчим Стюарт совершил ошибку, попросив развода, а моя мать – жутко мелочная особа.
Я доедаю остатки своего маффина, а после вскакиваю со стула.
– Ладно, если мы собираемся в город, мне нужно переодеться во что-нибудь более презентабельное, – говорю я, указывая на свои потрепанные шорты и свободную футболку. – Я не могу пойти в этом за шляпами. – Я направляю острый взгляд на бабушкины безупречно отглаженные брюки-чинос, рубашку без рукавов и полосатый шелковый шарф. – Особенно с тобой. Боже мой, леди. Ты выглядишь так, словно собираешься на ланч с Кеннеди.
Она ухмыляется.
– Ты что, забыла мое самое важное жизненное правило, дорогая? Всегда выходи из дома одетым так, будто собираешься…
– …быть убитым, – заканчиваю я, закатывая глаза. – О, я помню.
Говорила же, бабушка иногда бывает мрачной. Но это хороший совет. На самом деле, я часто думаю об этом. Однажды я случайно вышла из общежития в неоново-оранжевых штанах, по которым давно плакала прачечная, а огромная дыра на промежности только усугубляла ситуацию. Когда я осознала это, у меня чуть не началась крапивница при мысли о том, что, если меня сегодня убьют, патологоанатом разденет меня на своем металлическом столе, и первое, что он увидит, будет дырка на моей промежности. Я стала бы единственным трупом в морге с румянцем на щеках.
Наверху я нахожу розовый сарафан и надеваю его, затем заплетаю волосы в косу. Когда я накручиваю резинку на конец косы, звонит телефон. Это Пейтон. Я не перезвонила ей, когда вернулась домой прошлой ночью, но отправила намеренно зашифрованное сообщение, которое, как я знала, сведет ее с ума.
– Кто он? – спрашивает она, когда я включаю громкую связь. – Расскажи мне все.
– Нечего рассказывать. – Я подхожу к туалетному столику и рассматриваю свой подбородок. Чувствую, как где-то под кожей появляется прыщ, но отражение говорит об обратном. – Я познакомилась с горячим парнем, отклонила его приглашение потусоваться с ним на вечеринке и вместо этого отправилась домой.
– Кассандра. – Пейтон в ужасе.
– Я знаю.
– Что, черт возьми, с тобой не так? Весь смысл вчерашнего похода был в том, чтобы встретиться с каким-нибудь парнем! И ты нашла его! Кстати, ты сказала, он горячий?
– Горячее я не видела, – издаю я стон.
– Тогда почему ты ушла? – Ее замешательство звучит скорее как обвинение.
– Я струсила, – признаюсь я. – Он был слишком пугающим! И ты бы видела девушек, с которыми он был, – идеальные, высокие, подтянутые богини. С идеально пропорциональными сиськами… в отличие от кое-кого.
– О боже мой, Кэсс. Прекрати. Ты знаешь, как я отношусь к тому, что ты себя принижаешь.
– Да-да, ты хочешь ударить меня по лицу. Но я ничего не могу с собой поделать. Серьезно, эти девушки были великолепны.
– И ты тоже, – раздается из динамика надтреснутый звук. – Ты знаешь, я реально ненавижу твою мать.
– Какое отношение к этому имеет моя мать? – фыркаю я.
– Ты что, издеваешься надо мной? Я была у тебя дома. Слышала, как она разговаривает с тобой. На днях я говорила об этом со своей мамой, и она сказала, что все это обидное дерьмо обязательно повлияет на твою самооценку.
– Почему ты говоришь со своей мамой обо мне? – спрашиваю я, и к горлу подступает смущение.
