Мир Ебрахия имел два ярко выраженных полюса: Цукиеми - родитель и наставник, мудрый и вечный, поэтому к нему стоило прислушиваться, к нему можно было обратиться или попросить помощи, ведь он - пристанище, где тебе никогда не откажут; и Данте, который как-то незаметно обрел статус младшего брата, взбалмошного и неугомонного, но оттого не менее дорогого. Преподаватели говорили об Основном Инстинкте, глаза Удзумэ от таких бесед грустнели - Ебрахий знал отчего, - но самому Футодама-но микото еще выпала возможность почувствовать это. Инстинкт существовал, но ощущался как нечто далекое и его не касавшееся, хотя тело предсказуемо напрягалось и вытягивалось в струнку, когда рядом появлялись люди. Когда рядом были люди, все казалось другим, а мир ярче, четче и опаснее. Угроза таилась за каждым углом, подстерегала в кустах и вообще могла возникнуть на ровном месте. Чувства обострялись, во рту пересыхало, будто от жажды, а дыхание учащалось. Но не было непреодолимого желания защитить, разорвать врага в клочья голыми руками или совершить какое-то безумство. Может, с ним что-то не так?
- Зачем, ты возродил меня? - вдруг спросил Ебрахий, глядя на своего родителя в упор. Вопрос оказался настолько неожиданным для всех, что Хорхе нервно булькнул - именно так можно было назвать изданный им звук. Наверное, о таком просто не спрашивают.
Цукиеми мог бы промолчать. Или не захотеть отвечать, развернуться и уйти - как это делал всегда, когда считал вопрос исчерпанным. Но он этого не сделал.
- Ты умирал, а я мог помочь.
- Лишиться Футодама-но микото - неразумно, - вздохнул Хорхе, смотря на Ебрахия своим фирменным взглядом "это же очевидно".
Смутные старые воспоминания, будто истертые, поношенные и какие-то чужие порой являлись Ебрахию во снах или наяву. Это было похоже на разряд тока, проходящий от макушки до самых пят. Он заставлял застыть, погрузиться в себя и принять. Ведь то была его прошлая жизнь, двадцать человеческих ее лет. Их нельзя вычеркнуть из себя просто так.
Кунимити помнил, что летом 482 года он заболел. Заболел сильно и безнадежно - даже лучшие медики разводили руками. Новые лекарства, основанные на специальной медицине, тоже не дали никаких результатов - принц Имубэ оказался к ним просто невосприимчив. Врачи сдались и вынесли свой вердикт: пять дней, а потом его не станет. Кунимити помнил бледное лицо матери, которая сидела над ним, растрепанная и заплаканная. Она что-то неразборчиво шептала, нервно перебирая пальцами край расшитого кимоно. Он уплывал в огненное марево, вызванное лихорадкой, и возвращался.
На исходе третьего дня дверь в комнату, пропахшую потом и болезнью, распахнулась. На пороге стоял странный субъект, который вроде и выглядел человеком, но острые тонкие клыки и взгляд вишневых глаз, в этом переубеждали. Мать назвала его Принцем, и Кунимити встрепенулся, будто она звала его.
- Я сделаю все, что угодно, только спасите его, - взмолилась Бенихиме. Она бросалась ему в ноги, а он покровительственно гладил ее по растрепанным волосам, косясь на умирающего Кунимити и улыбаясь.
- Конечно, мы спасем его, - уверил ее Принц и склонился над больным телом. Кунимити в это время открыл глаза, встретился с непроницаемой тьмой глаз монстра и прошептал из последних сил:
- Прочь!
Незнакомец усмехнулся, погладил юношу по щеке, точно какого-то несмышленыша, и успокаивающе зашептал:
- Ну-ну, ты мне еще благодарен будешь за это…
Он властно повернул голову Кунимити набок, оголяя шею. Его губы нашли бьющуюся в предсмертных судорогах жилку. Боль была мимолетной, но резкой. Тело аж все приподнялось и выгнулось, протестуя против такого насилия, Кунимити вскрикнул, будто делая последний свой вздох, и обмяк… Он чувствовал себя куклой, лишенной жизни, пока Принц пил его кровь, медленно, но без наслаждения, как люди механически пережевывают безвкусную еду. Кунимити закрыл глаза, он мечтал, чтобы все прекратилось, чтобы он, наконец, умер. Потом, наверное, вечность спустя, его отпустили.
А дальше все воспоминания смешались в одну неразборчивую кашу. Мгновение назад над ним был Принц, но вдруг его черты исказились, изменились - щегольские наряды стран Креста уступили черному шелку и запахло сандалом. Запах сандала был повсюду, и он душил-душил-душил, или это не от запаха? Или это руки ками в черных шелках лишали его кислорода, оставляли на шее следы пальцев рядом с двумя аккуратными дырочками, уже не совсем свежими, начинающими затягиваться? Он помнил, как горели легкие, но взгляд алых глаз казался совершенно безучастным, равнодушным… А потом все завертелось, закрутилось, потухло и вновь зажглось. Кромешную тишину разорвал истеричный вопль Бенихиме:
- Куда вы несете моего сына?!
- Ваш сын лежит в комнате, идите, - был ответ.
Вскоре мать обнимала его, причитая, что он живой и что он очнулся. А Кунимити вертел головой, пытаясь понять, что происходит и кто он такой…