Футодама захотел подобраться поближе, но вдруг ощутил, что на дверях стоит защита. Ее, конечно, можно преодолеть, но не так-то это просто. Все же он лезет в обиталище клана Таманоя, а не в сад за яблоками. Здесь нужно быть осторожным…
И только Ебрахий понял, с какой стороны лучше всего ввалиться так, чтобы ни одна живая душа его не поймала, как почувствовал, что Цукиеми-но микото, его родитель, взывает к нему. Само существование связи между отпрыском и родителем порой удивляло молодого Хищника, но он находил этот феномен довольно полезным. Особенно в те моменты, в которые может понадобиться помощь. Решив не заставлять родителя ждать, Ебрахий отступил. Что делал его друг в лабораториях с этой дамой, он узнает. Тут можно не сомневаться: это не шуры-муры, а нечто еще более загадочное.
Ебрахий осторожно, чтобы не потревожить охранные щиты, отошел. А потом отправился на зов Цукиеми. Он находился неподалеку — рядом с Пятиэтажной пагодой. Это — пройти через два полигона, хранилище, миновать небольшую рощу, и он окажется на месте.
— Скажи мне, неужели ты не понимаешь, какую опасность представляет собой твой Футодама? — голос куратора был приглушенным и еле разборчивым. Но это заставило затаиться за кустом, а на горбатом деревянном мостике впереди стояли двое: облаченный в черные воздушные шелка Цукиеми и Хорхе, облокотившийся о перила. Он смотрел на родителя Ебрахия из-под полуопущенных ресниц с ленцой.
— Хатиман не посмеет.
— Ой ли? — Хорхе приподнял брови. — Я видел, как он присматривается к нему. А ведь твой Ебрахий идеальный шпион. Ты понимаешь, о чем я говорю…
— Но сейчас он прячется из рук вон плохо.
— Согласен, — Хорхе отлепился от перил и помахал рукой в сторону куста, где затаился Футодама. — Эй! Ебрахий, иди уже сюда! Нельзя заставлять родителя ждать!
Сидящий в кустах Футодама выругался. Он то думал, что никем не замечен, а оказалось, что нет. Его навыки на проверку оказались не так идеальны, как казались на первый взгляд. Ебрахий вышел и направился к родителю и куратору.
— А мы тут о тебе, прекрасном, говорим, — ухмыльнулся Хорхе. — Но ты ведь это уже прекрасно знаешь! Как тебе наш разговор?
Ебрахий нерешительно посмотрел на Цукиеми, ища ободрения. Тот царственно повернулся и спросил, совершенно не в тему разговора:
— Ты в порядке?
— В полном, — ответил он, ощущая, как напряжение уходит.
— Как прошел день?
Хорхе фыркнул, обиженный тем, что его начали игнорировать, и не ответили на его вопрос, но отошел в сторону и даже отвернулся, делая вид, что любуется лилиями в пруду под мостом. Наверное, понимал, что родитель и отпрыск нуждаются в некотором общении и даже уединении, когда встречаются после долгой разлуки.
— Методика взаимодействия… не эффективна, — ответил Ебрахий, переводя взгляд от обиженно сгорбленной спины Хорхе на Цукиеми. С их последней встречи родитель нисколько не изменился. Ебрахий знал, что он останется таким же и через тысячу лет.
— Снова спешишь. Все же ты слишком долго был человеком.
Ему двадцать восемь. Старше только Александр. И с ним свои сложности.
— Но это неплохо, — добавил Цукиеми.
Ебрахий кивнул. Родитель не раз говорил ему об этом. Ками присуща некоторая медлительность. Они медленно учатся, медленно набираются опыта, потому даже выпущенные из Академии ками считаются созданиями юными и очень ненадежными. Зрелость наступает годам к семидесяти-восьмидесяти. Но те ками, которых превратили поздно — после пятнадцати лет, сохраняли многие "человеческие" черты.
Ходит теория, что люди спешат жить. Из-за того, что их срок жизни ограничен, они быстро учатся и быстро набираются опыта. И для людей такое положение дел хорошо, но для ками имеет существенные недостатки — весь потенциал просто не раскрывается из-за поспешности и "хватания по верхам". В итоге вначале идет опережение в развитии, а потом начинается отставание. Такие ками в свою полную силу входят не в восемьдесят, а в сто тридцать лет.
— Наверное, темп обучения не особо мне подходит.
— Мы как раз с твоим куратором разговаривали на эту тему. И решили, что ты нуждаешься в дополнительных занятиях. Я согласен тебе помочь…
— Да, понятно.
Ебрахий ощутил огорчение. Его волновало то, какой он. Что снова понятие "норма" к нему неприменимо. Если подумать, в этом были свои достоинства и недостатки, но все же ему просто хотелось бы побыть "таким, как все". Он притворялся, но некоторые особенности его психики не так-то легко скрыть. А теперь эти дополнительные занятия.
— Ты не хочешь? — Цукиеми был внимательным родителем. И что очень важно, когда он смотрел на тебя, казалось, что вот в этот момент времени все его внимание принадлежит лишь тебе, и нет ничего важнее всех твоих проблем и всех твоих страхов. Ощущать это было безумно приятно и хорошо.
— Не в этом дело… — Ебрахий отвернулся. Ему казалось, что он подводит своего родителя, который пытался сделать все возможное для решения проблем. — Я согласен.
