Возле Культпросветучилища стайками кучковались студенты. Анька кому-то махнула рукой, подбежала к компании из двух девушек и парня с гитарой, стрельнула сигаретку и, крутанувшись, почти покружившись, побежала к соседнему зданию, стоящему перпендикулярно учебному корпусу.
Она также резво заскочила на крыльцо, перескакивая через ступеньку, и вбежала в общежитие.
– Сигарету! – скомандовал голос горластой вахтёрши.
Анька высунулась на улицу и запулила сигарету в урну.
Предъявив вахтёрше пустые руки, опять, зачем-то, покружилась, и, взяв со стойки ключ с номерком комнаты, побежала вверх по лестнице, так же перескакивая ступеньку.
Быстро пробежав четыре этажа, расстегивая на ходу длинную молнию на пуховике, она открыла дверь в трёхместную комнату. Бросила ключ, пуховик и шапку на кровать, аккуратно застеленную голубым покрывалом, и через три шага она уже открыла створку пластикового окна, и, поставив колено на подоконник, и взявшись рукой за раму, подтянула себя вверх, и сделала то, чего никогда не могла понять.
– Твою же ж… мать! – Высочин помотал несвежей щетиной и посмотрел, на беспокойно столпившихся студентов и преподавателей, усталым и последние несколько дней вопросительным, воспалённым взглядом.
Анька застыла в ломаной позе между двух «спящих» клумб, по которым круглый год срезали путь студенты, натоптав народные тропы в направлении продуктового магазина и учебного корпуса.
– Труба-дурочка…, – с каким-то особенно-виноватым сожалением цокнул Высочин.
– А ты что, её знаешь? – лейтенантик потер подмёрзшее красное ухо.
– А ты, сука, не знаешь?! – рявкнул Высочин и, глядя себе под ноги, пошёл к общежитию.
– Ну, так-то, видел.
Конец
