— Надо было сказать, Варькины где-то валяются….
— Я чужую одежду не ношу! — раздался ревниво обиженный голос Нади, и через мгновенье лёгкий всплеск воды, и её радостный, ещё детский, визг. — Холодная! Матвей Александрович! Она холодная!
Маринин слегка улыбнулся.
— Матвей Александрович!
— Вылезай, если холодная!
— О-го-го! Ой, я щас умру! — видимо Надя потихоньку входила в воду.
— Ещё бы, — тихо сыронизировал Маринин, и, затушив окурок, накрыл его сверху камушком.
На самом деле, он бы с удовольствием окунулся, но вероятная близость Нади, и если она, действительно, была, в чём мать родила, хоть и щекотала воображение, но больше всё-таки сдерживала.
— Ты там живая?
— Что?
— Живая…. Ничего! Ты плавать-то умеешь?
— Я всё умею!
— Кто бы сомневался…, — и, зевнув, лёг, как любил, на бок, и задремал.
— Глаза слиплись, что ли? — подумал он, и, присмотревшись, увидел чью-то коленку, в сантиметрах двадцати от своего лица.
— Я всё, Матвей Александрович, — словно боясь разбудить, прошептала Надя, сидя на корточках и глядя сверху вниз.
Маринин сел, быстро осмотрел её. Обрадовался, что одетая, и пошёл к воде умываться.
Туман рассеивался, и лес был уже не таким таинственным, но зато Надя хорошо видела Матвея Александровича.
— Матвей Александрович,… — сказала она и сделала паузу, чтобы он спросил: «Что?»
— Что?
— А можно я останусь здесь, у Вас…, — и опять врезалась в него.
— В каком смысле?
— Ну, здесь, у Вас дома. Всё равно тут никто не живёт, а я могу….
— Нет! — Маринин прибавил шаг, наконец-то осознав, что попался.
— Матвей Александрович, — почти бежала за ним Надя, — Матвей Александрович, никто не узнает, я никому не скажу, честно!
Маринин остановился и строго посмотрел Наде в глаза.
— Ты ещё ребёнок, а ребёнок должен жить со взрослыми, под присмотром взрослых. Понимаешь? И то, что ты оказалась здесь, это чистая случайность, и совсем не означает, что ты можешь здесь жить.
— Опять обиделся, — решила Надя, когда Матвей Александрович взял бензиновую косу и, не сказав ни слова, пошёл на огород. Монотонный жужжащий звук, работающей косы, порядком поднадоел, пока она собирала вишню — ей тоже хотелось сделать что-то полезное, и чтобы Матвей Александрович её простил.
Маринин лёг спать, но по факту, покурить. Он решил, что с утра отвезёт Надю в центр, потом поедет к Рите, а оттуда к шести на вокзал за женой и дочкой.
Проснулся от резкого шума. Поднял голову, прислушался. Дверь в комнату была открыта, видимо, сквозняк.
— Надя, ты?
— Я…, — донеслось из коридора.
— Почему не спишь?
— Я в туалет хочу.
— Понятно, — промычал сам себе и уткнулся в подушку.
— Можно?
— Что? — снова поднял голову.
— В туалет, можно?
— Ну, конечно….
Утром Маринин обнаружил, что Надя ушла.
Он не стал ждать её возвращения, прекрасно понимая, что эта хитрая лиса затаилась и ждёт его отъезда. Собственно, он уже ничего не мог изменить в данной ситуации. Надя знала, что хозяин этого пустующего дома, если и поймает её здесь, максимум, что сделает — отправит в центр реабилитации, из которого она прямым ходом направится сюда.
Насыпал коту корма с запасом и налил молока, оставшиеся полбанки поставил на стол в летней кухне, которая не запиралась, и в которой, видимо, намеревалась жить-нетужить Надя.
— Есть захочет, прибежит, — решил Маринин, и, убедив самого себя, что всё происходящее в доме в его отсутствие, его не касается, дальше действовал согласно плану: Рита — вокзал — сон.
По случаю дня рождения старшего (во всех смыслах) инспектора в одном из кабинетов собралось всё немногочисленное Отделение по работе с несовершеннолетними и сотрудники бухгалтерии. Опаздывал только Маринин.
Полные ноги, выпирающие из туфель, короткая стрижка из редеющих волос, массивные янтарные бусы, помада цвета гербицидной моркови, стойкий запах пудры и лучший в мире «тормозок» — малая часть того, чем могла похвастаться виновница торжества. Она была в том возрасте, когда, железно, есть внук или внучка, гормональный сдвиг и шутки на тему основного инстинкта доставляют невообразимое удовольствие, даже если шутят над тобой, главное, чтобы шутником был мужчина, желательно, молодой. В данном случае, это Вадим Высочин, «первая фуражка», не работавший под руководством Маринина, но с удовольствием живший с его женской частью (все, кроме опаздывающего начальника), что называется, одной жизнью.
Высочин мастерски откупорил бутылку и разлил полусухую пену в гуттаперчевые пластиковые стаканчики.
— Поздравляю Вас, любимая моя, Настасья Семённа!
Что пожелать Вам в этом году?
Счастье, удачи, и всю лабуду?
Нет, я Вам желаю, милая, впредь,
Больше «хочу!» и не терпеть!
Не терпеть произвол от начальника-гада,
Не терпеть, если хочется шоколада.
Не терпеть! Вот девиз: «Не терпеть!»
А больше хотеть и больше иметь!
Смех взорвал кабинет и расплылся по коридору здания, затихшего на время обеденного перерыва. Маринин улыбнулся, зная источник позитива, и открыл дверь в кабинет, откуда «пахнуло» хмельной женской разноголосицей, перекрикиваемой уверенным мужским баритоном.
