— Как…. Крови потеряла много, чуть ли не белой увозили. Жутко. Но, слава Богу, спасли. Ручки зашили.
Маринин сделал пару длинных затяжек.
— Пойдёмте, Вас все ждут.
Маринин бросил окурок в урну, и слегка кашлянув, проследовал за Ириной Николаевной.
— У вас по всему центру камеры, как это случилось? — негодовал высокий и сухощавый следователь Ивантеев Анатолий Львович, и неожиданно для себя и окружающих широко зевнул, прикрыв рот рукой.
— Но в туалете же их нет! — отбивалась Ирина Николаевна.
— Значит, надо установить! — не отступал Ивантеев.
— Это уж не ко мне! — развела руками Ирина Ивановна.
— Установим, Анатолий Львович, если будет надо…, — заступилась Зоя Васильевна Ким, непосредственный начальник «провинившейся» Ирины Николаевны.
— Надо! Надо, Зоя Васильевна!
Зоя Васильевна вопросительно, словно спрашивая разрешения, посмотрела на Уполномоченного по правам ребёнка.
— Вполне достаточно, что камеры есть в коридоре, непосредственно перед туалетом. В данном случае, очевидно, что надо спрашивать с охранника, в обязанности которого входит следить за порядком, и чтобы, извините, в туалет для девочек, не входили мальчики.
— И я о том же. Где был охранник? Где он сейчас?
— Он тоже был в туалете…, — словно, извиняясь, ответила Ирина Николаевна.
Почему-то эта новость вызвала всеобщее смущение и лёгкий смешок.
— А второй охранник?
— Второй в отпуске. Что им тут обоим делать, если центр пустой — все в лагерях.
— А Джабиев почему здесь?
— Да потому что этот урод там всех достал! Его и привезли обратно! — не выдержала Ирина Николаевна. — Подрался с кем-то, дискотеку сорвал, что-то ещё…, я уже не помню….
Все, кроме Маринина, который был погружён в собственные мысли, понимающе закивали.
— С этим мы разберёмся, — авторитетно заверил следователь и покивал высоким морщинистым лбом.
— Ой, и меня садите в тюрьму! Что хотите, делайте, мне всё равно! Я домой прихожу, и на своих детей ору, потому что на этих права не имею, а мои дети, извините, на х… меня не посылают! — и Ирина Николаевна закрыв лицо руками, зарыдала, сотрясаясь всем телом.
— Ирина Николаевна, миленькая, мы всё понимаем. Работа трудная, и не каждому под силу, но надо как-то справляться, — Зоя Васильевна предприняла попытку не только успокоить подчинённую, но и заранее выгородить себя, и Ирина Николаевна зарыдала ещё громче, резко бросив усталую голову на стол, обхватила её руками, как кольцом.
— Матвей Александрович, Вы что скажите? — обратился Дмитрий Сергеевич.
— У него уже были мелкие правонарушения, но изнасилование и фактически доведение до самоубийства, в данном случае, неудавшегося, слава Богу, но, тем не менее, наказание будет соответствующее, — ответил Маринин.
В этой нехорошей тишине был слышен только горький вздох Ирины Николаевны, которая, видимо отрыдав своё, вытирала лицо платком и смотрела куда-то вверх окна.
Маринин ощущал себя соучастником, будто он с самого начала знал о готовящемся преступлении, но не заявил об этом (сам Джабиева и «отмазал», правда, за хулиганство). И недавняя уверенность, с которой он настойчиво отправлял Надю в центр, считая его безопасным, улетучилась, а на её месте образовалась противная растерянность. Его нисколько потрясло само происшествие с этой девочкой, бывали случаи и пострашнее, сколько то, что на её месте могла оказаться Надя. В любом случае, к нему никаких юридических претензий — отвечать только совестью.
И на него снова накатило. Накатило желание всё бросить. Работу, в первую очередь, потому что он в полумиллионный раз осознал — сколько бы он не помогал, не улаживал, не разговаривал и не внушал, всё шло своим каким-то нелепым чередом.
Не выдумывая никаких отговорок, Маринин честно признался Рите, что дико устал и чувствует себя паршиво, на что она ответила, что сама только и ждёт выходных (Рита, действительно, выглядела нездоровой), но начальник есть начальник, и, оставив её за главного, уехал в деревню.
Надя ждала. Она сидела на лавочке, лицом к калитке, и, прислонившись спиной к берёзе, щёлкала семечки, старательно вынимая их из недавно открученной «головы» подсолнуха. Босые, сложенные одна на другую, ноги с чуть затоптанными подошвами, уже дважды подрывались встречать Матвея Александровича — вороны как нарочно садились на забор, громко карябая железо когтями, от чего казалось, что открылась калитка.
Прошедшую неделю Надя провела в делах и заботах.
Во-первых, она прибралась в доме. Как умела.
Во-вторых, прополола заросшие клумбы, на которых стали видны обычные многолетники — бархатцы, георгины и ещё какие-то мелкие цветочки, названия которых Надя не знала. Закончив прополку, она сильно расстроилась, потому что, заглушенные сорняками цветы смотрелись куце и жалко, и не в силах самостоятельно держать свои длинные, тонкие, измождённые стебли, они заваливались друг на друга или попросту ломались.
