Маринин кашлянул и, свернув шальные фантазии, взял со стола чек, выпавший или выложенный Надей, и принялся его складывать, старательно проглаживая сгибы, а Надя, пользуясь его смущением, смотрела и, молча, ликовала.
— Телефон. Матвей Александрович, телефон, — тихо, но максимально ровно, чтобы не выдать волнение, сказала Надя.
Он подорвался с места, по-прежнему, не глядя на неё, и быстро вышел.
Телефон лежал на краю кровати, и чтобы до него дотянуться, Маринин плюхнулся и ощутил всем телом расслабляющую мягкость.
— Матвей, ты где? — раздался сердито-тревожный голос Кати, как только он вышел на связь. — В деревне?
— Ну, да, а где ещё? — попытался отшутиться Маринин, вдруг вспомнив, что не предупредил жену.
— Ну, да! А предупредить меня было очень трудно, правда?
— Катюш, прости, я что-то замотался….
— Маринин, а в честь какого это праздника ты пьяный?
— Да, какой праздник, Кать? Я же говорю, устал, замотался, просто решил расслабиться.
— Ты один?
— Ну, а с кем ещё?
— А то ты не знаешь?
— Нет.
— Да-да, — она помолчала, видимо совладав с собой, и спросила, — в доме всё нормально?
— Да, всё отлично!
— Хорошо. Пока.
— Пока, Катюша.
— Матвей!
— Что?
— В постели не кури.
— А-а, ладно. Без проблем.
— Надеюсь. Всё, пока.
— Пока.
Телефон выпал из ослабшей руки на кровать, и он, не сопротивляясь желанию поспать, уткнулся головой в одеяло.
— Матвей Александрович….
Донеслось как из тумана, и, подняв голову, он увидел окно. Перевернулся на спину и сел.
— Иду.
И он действительно пошёл, но не с первой попытки, и неуверенно и витиевато.
После ужина, за которым Маринин снова выпил, а Надя по большей части молчала и по необходимости односложно отвечала на его вопросы и рассуждения, она вышла на улицу, а он отправился спать.
Оклемался Маринин только к вечеру субботы.
Найдя на кухне, чем подкрепиться и опохмелится, и не найдя Нади, снова пошёл спать, но не уснул, а принялся ждать — хотелось поговорить и просто на неё посмотреть. Всё-таки задремал, и вдруг проснувшись, громко позвал.
— Надя! Надь! Иди сюда!
Она заглянула в комнату.
— Проходи. Не бойся, я не буйный.
Надя села в кресло по диагонали от Маринина, который почти лежал на кровати, облокотившись на подушки и вытянув ноги.
— Что делала?
— Ничего. На лавочке сидела.
— Почему меня не позвала? — обиделся Маринин.
— Вы же спали.
— Спал, да…. Я вообще сова, поздно ложусь.
— И я, — улыбнулась Надя.
— Ну и что мы будем делать? Угукать или мышей ловить?
Надя легко рассмеялась. Она была по-прежнему в сарафане и босая, и сидела немного скручено, уперев локти в правый подлокотник.
— Ты, кстати, мышей боишься?
— Не знаю, нет, наверное.
— Молодец! А кого боишься?
— Пьяных мужиков! — хотелось ответить.
— Собак, пауков, змей…? — допытывался он.
— Всех боюсь.
— А змей?
— А что здесь есть змеи?
— Конечно.
— И Вы их видели?
— И я их, и они меня.
Надя полупала глазами.
— Я их подкармливаю, иногда. Очень любят сладкое, особенно печенье, «Земляничное».
— Ой, Вы меня специально пугаете…, — улыбнувшись, Надя отмахнулась, деловито закинула ногу на ногу. — Типа, я не знаю, что змеи едят мышей, лягушек, воробьёв…
— Откуда ты знаешь?
— В школе учусь.
— А! А кто первый в космос полетел? — он силился «съесть» улыбку, но она пролезала наружу.
— Маринин Матвей Александрович, — спокойно ответила Надя, глядя на него.
— Ответ не верный. Во времена Сталина, тебя бы за такое… Кстати, ты знаешь, кто такой Сталин?
— Дядька с усами и трубкой. Но он умер раньше, чем человек в космос полетел.
— Не получилось тебя запутать! — он вроде как недовольно прицыкнул, и помолчал немного. — А я вот как раз в детстве сов-то и боялся.
— Кого?
— Ну, сов. Совы, вот, как мы с тобой. Совы.
Надя понимающе улыбнулась.
— Короче, был случай, такой, своеобразный, — начал Маринин, и «своеобразно» крутанул пальцами руки. — Короче, — он слегка поправил свою позу, сев ровнее, — мне лет десять было. Иду в баню, открываю дверь, а там сидит нечто, сидит и на меня таращится. Я дверь захлопнул и как дал дёру! — Маринин искренне рассмеялся, и голос, прерываемый сентиментальными всплесками, был заразительно неровен.
История показалась Наде такой жизненной и откровенной, что она даже простила Матвею Александровичу его хмельное состояние.
— Это была сова?
— Сова! — и он выпучил глаза, охотно изображая птицу, словно сдавал вступительные экзамены в театральный институт. — Батя её вытащил, за лапы взял, и вытащил. Они же днём плохо видят, щурятся, — и он прищурился, — но испугался я тогда до одури. Надо мной потом все ржали, придурки, — с давно прощённой, но не забытой обидой, сказал Матвей Александрович, глядя на жёлтую серединку одеяльного цветка.
— Ой, вообще, столько забавного было! Вот, например, у меня отец был, очень строгий…, — начал Матвей Александрович, но вдруг замолчал и, уставившись всё в туже серединку цветка, задумался. Он вдруг подумал, что Наде будет, не совсем интересно, вернее, совсем, не интересно, слушать про его отца.
