— Ладно…, — он стал открывать дверцу и увидел через лобовое стекло Аньку, стоящую в метрах десяти от машины. — А вот и Трубадурочка!
Маринин посмотрел вперёд и содрогнулся — на Аньке была надета Надина бейсболка. Он присмотрелся и понял, что показалось.
— Может, заказать ей что-нибудь лирическое, за душу берущее, чтобы… эх! Ладно, давай, — и он протянул руку Маринину, — я тебя прикрою, напарник! — игриво, как герой боевика, попрощался Высочин и, выскользнув из авто, встал так, чтобы Аньке не было видно машины. Она сделала шаг в сторону, он тоже, она — обратно, и он.
— Чё надо?
— Нравишься ты мне.
Седан Маринина сдал назад и влился в общий поток. Анька тоскливо следила за машиной, пока она не скрылась из виду, и резко повернулась к Высочину.
— Правда, что Матвею Александровичу дачу спалили?
— Правда. Кстати, он сказал, что это ты.
— Гонишь, что ли? — усмехнулась Анька, и пошла за ним следом, до самой машины. — Он не мог так сказать? Это не правда.
— Надоела, вот и решил от тебя избавиться.
— Пошёл ты! — Анька повернула обратно.
— Слышь, давай подвезу, а ты набрынчишь что-нибудь из «Бременских музыкантов»? — видя, что она без гитары, сказал Высочин.
Анька, не оборачиваясь, показала ему fuck, высоко подняв руку.
На этот раз, заранее предупредив Катю, Маринин поехал в деревню, которая, наверняка, кишела слухами, не сильно отличающимися от Высочинских домыслов.
После разговора с Вадиком он был одинаково взбешён и растерян. Мысли отталкивались друг от дружки, и упорно наталкивались на одну.
— Он мне не верит! Если Вадик не верит, то, что говорить про остальных? Да, я бы и сам не поверил.
И всё же стало легче. Это был как раз, тот выдох, который был ему так необходим.
Так как «парадный» вход был опечатан, Маринин вошёл во двор с дальней калитки, которую господа-сыщики не обнаружили. Не спеша прошёлся по вновь отросшей траве, казалось, так давно скошенной, и только сейчас увидел прополотую картофельную грядку. Пожелтевшая и засохшая ботва, замучено склонившая макушки к земле, уже начала уступать никогда не проигрывающим сочно-зелёным сорнякам. Боль опять почему-то пронзила живот, отчего возникло желание перехватить его руками и сжать.
Что-то тёплое и мягкое коснулось его ноги.
— О, живой? — добродушно обратился он к коту и, наклонившись, почесал его макушку, и тут же выпрямился, поняв, как неудачно скаламбурил.
Всё было опечатано — баня, гараж, дом — всё. Маринин испытывал не только беспощадное чувство вины, но и чувство позора. Ему было не по себе, оттого что здесь побывало так много людей, которые всё обсмотрели, обсудили, запротоколировали. Натоптали. И сам дом, который всегда был для него самым надёжным и крепким, в раз оказался трусливым и жалким, не сумевшим защитить одну-единственную девочку.
Катя, разбуженная приходом мужа, вошла в кухню.
На столе красовалась закупоренная бутылка водки, а Маринин погрузился в открытый холодильник.
— Не спишь? — мягко спросил он и захлопнул дверцу локтём, держа в руках цветастую кастрюлю, которую тут же перехватила у него Катя.
— Давай, я.
Маринин сел за стол, посмотрел на бутылку и вспомнил, что не взял рюмку. Встал, открыл шкаф со стеклянными дверцами, достал одну, дунул в неё на случай пыли, снова сел, уставившись на бутылку, словно ждал, что она заговорит.
— Салат сделать?
— Не надо, — он обхватил руками голову, давя запястьями на виски.
Катя пару раз грюкнула посудой, и, поставив тарелку в микроволновку, обняла мужа, уткнувшись подбородком ему в голову.
— Как ты?
Маринин покивал.
— Не переживай. Ты не виноват, что так получилось.
Маринин снова покивал, но уже слабо, для вида, чтобы Кате было приятно.
— Не виноват, разумеется. Сам её в дом привёз, позволил остаться, потом разрешил, и наконец, просто бросил….
Щёлкнула микроволновка.
Он посмотрел на тарелку борща и подумал, что хочет только выпить.
— Иди, ложись, я скоро.
Катя помотала головой и подпёрла голову рукой.
— Я всё думаю об этой девочке. До сих пор не могу понять, как такое могло произойти….
Она всё говорила и говорила, а он изредка кивал, тоже думая об этой девочке.
Поначалу всё было почти хорошо. Он сильно прижал к себе жену и быстро уснул.
Через минут двадцать проснулся, откинулся на спину и вытянул руку из-под Катиной головы, сел, закурил. Сделав пару затяжек, словно только заметив, присутствие жены, быстро подошёл к окну, и, отодвинув штору сбоку, скрылся за ней.
— Духота, проклятая!
Ещё только войдя в спальню, он подумал, что чересчур душно, но увидев открытое окно, решил, что это действие водки и усталости.
Мысли о доме и Наде уже не были такими мучительными, как в первые дни. Он с ними свыкся. Прокрутив их и опять и снова, будто заучивая наизусть, почему-то вспомнил, как ребенком спускался в подпол, поторопился и упал с лестницы, ударившись спиной о ступеньку, и как после очередного тайфуна в подполе плавали банки с компотом и помидорами, и как потом вычерпывали воду, и как долго он просыхал.
